Глава 38.
Артём Богатый
Они уходят… Дверь за ними закрывается с тихим щелчком, и в квартире повисает оглушительная тишина. Кто бы знал, какой стыд я испытывал, когда родители моей девушки смотрели видео о моём первом сексе. Это просто пиздец какой-то… Хорошо, что у них чувство юмора имеется… Я поначалу думал, что её батя сейчас меня выпулит из окна вместо пробки из-под шампанского в честь знакомства…
Я стою в прихожей, всё ещё сжимая в руке недопитый бокал вина, и пытаюсь осознать: всё действительно прошло нормально? В висках стучит, ладони слегка влажные, будто я только что выдержал экзамен на выживание. Но тут суть ещё в лютом похмелье, от которого у меня кружилась голова…
– Ну что, – раздаётся за спиной голос Тани. – Выдохнул?
Я оборачиваюсь. Она прислонилась к косяку кухни, скрестив руки на груди. На лице смесь облегчения и лёгкой растерянности. В мягком свете лампы её волосы кажутся золотистыми, а глаза – тёмно‑карими, почти чёрными. Мне вдруг отчаянно хочется подойти, обнять, уткнуться носом в её макушку и забыть обо всём. Но я стою на месте, потому что внутри всё ещё бушует хаос.
– Если честно, я до сих пор не верю, что это было, – я ставлю бокал на тумбочку, стараясь не звякнуть стеклом. – Твоя мама… Она же как ураган. За десять минут успела расспросить меня о карьере, планах на жизнь и… – я замолкаю, подбирая слова. – О наших с тобой перспективах…
Таня фыркает, и этот звук для меня как глоток свежего воздуха. Оживилась Кхалиси…
– Не начинай только…
– О свадьбе, – продолжаю издеваться, догоняя её, когда она уходит в гостиную. Кто-то же должен ещё встать на мою сторону. – Дважды. В первый раз между обсуждением моего графика выступлений, второй – когда мы говорили о Такеши. Что‑то вроде: «А представьте, как здорово будет, если у вас появятся дети и собаки станут для них няньками»…
Таня закрывает лицо руками, но я вижу, как дрожат её плечи от смеха.
– О, Бооооже… Прости, – она поднимает глаза, в них искрится смущение. – Я вообще не знала, что они приедут… Но это чушь. Забудь…
– И ничего не чушь! Она всё правильно сказала…
Она подходит ближе, обнимает меня за талию, и я чувствую, как напряжение понемногу отпускает. Её тепло проникает сквозь ткань футболки, растекается по коже, словно успокаивающий бальзам. Антипохмелин, блин…
– Какие дети, Артём… У тебя собака срёт на пелёнку, потому что тебе лень выходить порой…
– Нуууу, – задумчиво тяну, пока она хохочет надо мной. – Уделала, ничего не могу сказать… Выстрел в голову…
– Но должна отдать тебе должное – ты выдержал. И даже не сбежал в окно, когда мама заговорила о «семейных ценностях»…
– Было близко, – признаюсь. – В какой‑то момент я всерьёз рассматривал вариант с прыжком через балкон. Но Такеши смотрел на меня с таким укором… Я бы потом мужиком себя перестал считать…
Мы оба оглядываемся. Пёс лежит на лежанке возле Момо, вытянув лапы, и наблюдает за нами с видом философа, который видел в этой жизни абсолютно всё. Его уши чуть подрагивают, будто он прислушивается к каждому слову.
А Таня подкрадывается к ним обоим и начинает гладить по очереди…
– Они бы не одобрили твой побег… Кстати, от тебя до сих пор несёт вчерашним вечером…
– Сексом?
– Алкашкой…
Я морщусь:
– Бляяя... Прости. Я пытался замаскировать это одеколоном, но, видимо, не справился…
– Ничего страшного, – она прижимается ко мне, и я ощущаю, как её дыхание щекочет шею. – Просто… напоминание, что ты живой человек, а не идеальный герой маминых фантазий… Надеюсь, она угомонится со своими желаниями…
Мы молчим несколько секунд, слушая, как за окном проезжают машины. Их гул сливается с биением моего сердца – ровным, но чуть учащённым. Я вдыхаю запах её волос – ваниль и что‑то неуловимо домашнее – и понимаю, что это всё-таки оно. То, чего мне не хватало в том же долбанном баре… Спокойствие. Принятие. Любовь.
Хотя мы никогда не говорили об этом вслух.
– Таня, я должен тебе сказать… – я делаю паузу, собираясь с духом. – В субботу я уезжаю. На неделю. Тур. Выступления в Питере…
Её руки на мгновение замирают, потом медленно опускаются. Она отстраняется, смотрит мне в глаза. В её взгляде смесь удивления и новой порции ревности, которую она пытается скрыть.
– На неделю? – голос звучит ровно, но я замечаю, как сжимаются её пальцы, будто она ищет опору.
– Да. Я знаю, что мы только… Наладили отношения. Но это моя работа… И новая аудитория… Съёмки…
Она отворачивается, встаёт с пола, подходит к окну. В стекле отражается её силуэт – хрупкий, напряжённый. Я вижу, как она сглатывает, как её плечи чуть вздрагивают. И это разрывает меня изнутри. Блин, я и не думал, что будет так сложно каждый раз разрываться…
– Оставишь мне Такеши? – слышу её тихий голосок.
– Ты говорила, что и со своей собакой еле справляешься… я подумал…
– Он будет напоминать о тебе… Да и Момо совсем без него с ума сойдет…
– Ты права, конечно… – смотрю на их идиллию… – Я тоже капец как буду по вам скучать, поверь…
– Я верю, – она оборачивается, и я вижу, что глаза у неё влажные. Но она не плачет. Только улыбается – чуть дрожащими губами. – Я буду с ним. И с твоей квартирой. И… в общем, всё будет в порядке… Я присмотрю…
Я делаю шаг вперёд, обнимаю её. Она прижимается ко мне, и я чувствую, как её тело расслабляется в моих руках. Её сердце бьётся часто, словно птица, запертая в клетке, но постепенно ритм выравнивается… В моих руках…
– Прости, – шепчу. – Я не хотел, чтобы это звучало как…
– Как прощание? – она вытирает слёзы, улыбается. – Это не прощание. Просто пауза. Неделя – это же не вечность.
И пусть она говорит это так легко и правильно, но в её глазах всё равно печаль. Та самая, которую не скрыть за шутками и улыбками. И я понимаю, что она старается скрыть то, что ко мне чувствует. А оно сильнее того, что показывает…
Когда человек не хочет жить с тобой и делить быт, плевать ему на то, что ты уедешь на неделю… Плевать на отношения… Он и не заметит твоего отсутствия. А она вот… Чуть не плачет передо мной…
Я провожу рукой по её волосам, запоминая ощущение мягкости, тепла, жизни. Мне хочется сказать ей что‑то важное. То, что крутится на языке, но никак не может вырваться… «Я люблю тебя». Но слова застревают в горле. Вместо этого я говорю:
– Я буду звонить. Каждый день. И пришлю фотки из каждого бара… Бухать не буду, клянусь... И…
– И расскажешь, как сидел там со своими фанатками, – она поднимает голову, и в её взгляде снова появляется тот огонь, который я так люблю. – Какие у них были сиськи и…
– Тань… Я только о твоих сиськах буду думать… Честное слово… О сиськах и о Персике…, – добавляю я, и она наконец смеётся.
– Дурак…
Мы стоим так долго, слушая, как за окном шумит город. Такеши подходит, тычется мокрым носом в мою ногу, будто говорит: «Не переживай, хозяин. Я тут. Я за ней присмотрю».
И вдруг становится легче. Потому что есть она. И есть наши собаки... И есть мы. Вчетвером… Даже если я уезжаю. Даже если она грустит. Даже если это ненадолго разделит нас…
Я закрываю глаза, впитывая момент. Её дыхание на моей коже. Её пальцы, впивающиеся в мою спину. Её запах, её тепло, её присутствие. Это больше, чем просто отношения. Это – дом.
Но я всё ещё не могу сказать ей об этом. Не могу произнести те три слова, которые так нужны нам обоим.
Вместо этого я шепчу:
– Я вернусь очень быстро… И закружу тебя в танце безумия, Танюша…
– Алкоголя и разврата?
– Как без этого, конечно… Я же алкаш, тунеядец и жизнь у меня лафа…
Она кивает, не отрываясь от моего плеча. И я знаю, она понимает. Понимает без слов. Потому что любовь – она не в громких фразах. Она – в тишине, в прикосновениях, в том, как мы держимся друг за друга, даже когда мир вокруг рушится. Она даже в тупых шутках, которыми мы постоянно швыряемся друг в друга…
И пусть мы не говорим об этом вслух – всё и так ясно…
Она моя, а я её, без вариантов…