21

Слух вернулся несколько раньше, чем я смог открыть глаза. Ураганом в мое сознание ворвался ее крик, полный страха и боли:

— Нет, пожалуйста! Не трогай его!

Разлепил веки с трудом, с силой. Что на лице, на глазах? Кровь? Моя? Боли не ощущал совершенно. Я лежал на полу в каком-то темном помещении, а рядом, с силой прижав острие ножа к моей шее и подняв за волосы голову, стоял мужик. Дергаться было бессмысленно — одно неверное движение и меня не станет. Рыжая быстро, со слезами в голосе заговорила снова:

— Только не убивай, пожалуйста! Не надо! Ты видишь, он ранен?

— Девочка моя, мне нравится твоя реакция! — он заржал, отпустил меня и убрал нож. — Что будет мне за то, что твой дружок останется в живых? А хотя ладно, пусть хозяин сам решает, что с вами делать.

Я изо всех сил делал вид, что все еще без сознания, что было несложно в полутемной комнате. Голова явно разбита — из раны все еще сочится кровь. Наконец, пришла боль — голова, рука, ребра, болело все, не смертельно, но ощутимо. Стиснул зубы, чтобы не выдать себя. Думал, что сейчас нас замкнут здесь, а сами уйдут, но мужик отдал приказ кому-то, кого я сквозь слипшиеся ресницы разглядеть не мог:

— Ее к Хозяину!

Я дернулся, моментально осознавая, что нас разлучат сейчас и, куда бы мы не попали, ей будет грозить опасность. Мое движение не укрылось от мужика, который все еще был рядом. Он повернулся, хмыкнул и занес руку. В моих глазах снова потемнело.

…Сколько прошло времени, пока был без сознания, я понять не мог. Придя в себя, долго лежал в темноте, надеясь, что глаза все-таки привыкнут к ней, а в голове прояснится, но этого не случилось. Что за комната такая — нигде источника света нет — ни щелочки, ни окошка?

Встал, держась за голову. Нащупал рану — не огнестрел, однозначно, и не осколок. Скорее всего обо что-то треснулся, когда машина перевернулась. И только вспомнив об этом, понял, почему в больной голове набатом бьётся мысль: "Идти нужно, выход искать!" Они же Рыжую увели куда-то! Что там с ней делают? Вспомнил разговор ее и того, кто меня ударил и подумал, что они вполне могут быть знакомы.

Естественно, никакого оружия у меня не оказалось — все забрали, гады. Даже, запрятанный за подкладку куртки, небольшой нож нашли! Начал обследовать комнату, натыкаясь на стены. Мебели здесь не было никакой, как не было и ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия. Наткнулся на дверь, но она, ожидаемо, была заперта снаружи. Несколько раз ударил в нее и понял, что выбить просто нереально. Но ведь пока я тут отдыхаю и прихожу в себя, ее там могут изнасиловать и даже убить! Не помня себя, стал биться в двери, стучать кулаками по ней и орать изо всех сил: "Суки, сюда идите!"

Если кто-то и был за дверью, то на меня он не обращал совершенно никакого внимания. Но скорее всего, меня просто бросили в какой-то подвал и свалили. Что же делать?

Ещё раз обшарил всю комнату, надеясь найти в ней хоть что-то, подходящее на роль оружия. Не нашёл. Сполз спиной по стене на пол. Сколько так сидел — не знал, в темноте время идет как-то иначе, по-другому — тягуче, медленно, но казалось, что целую вечность.

Чего стоили мои обещания Зое — ничем ей помочь не могу! Подхватился, снова ринулся к двери, но ударить по ней не успел. Лязгнула щеколда и дверь распахнулась, открывая выход в длинный узкий коридор, слабо освещаемый вечерним светом из одного маленького окошка.

В проеме стоял высокий толстый мужик с патлатой бородой и длинными волосами, одетый, как казалось в полутьме, в кожаные штаны и куртку. За ним маячили бойцы — молодые, лысые, почему-то голые выше пояса, с какими-то дубинками в руках. Толстяк, не торопясь, вытащил из кармана пистолет, как будто бы не чувствуя во мне никакой угрозы, навел в грудь и сказал уже знакомым мне голосом:

— Не вздумай рыпаться, пристрелю! Ходи по коридору. Тугрик, показывай дорогу!

Один из бойцов, абсолютно такой же внешне, как и другие (братья они, что ли?) немедленно рванул вперед. Мне пистолетом было указано направление — следом за ним. Я пошел. Так и подмывало спросить о Зое, но не хотел выдавать свое к ней отношение — мало ли, что им от нас нужно. Теплилась еще надежда на моих ребят — а вдруг смогут выручить? Бывали ведь мы с ними в разных передрягах! Если они живы еще, конечно.

Шли достаточно долго по каким-то переходам, лестницам, комнатам, потом через двор к соседнему зданию типовой постройки, похожему на школу, в которой я когда-то учился. На улице уже было темно. Интересно, как много их тут? Пока нам по пути никто не встречался. Бойцы переговаривались, посмеивались, и вообще вели себя как-то нервно, возбужденно. Кожаный толстяк некоторое время шел молча, но потом, видимо, решил со мной пообщаться:

— Рыжая тут нам забавную историю рассказала, что вы едете в Москву за мужиком каким-то. Что за мужик? Что делает? Оружие? Наркоту?

— Не знаю. Я — исполнитель. Сказали — привезти, я привожу.

— А жену зачем за собой потянул? Чтоб в дороге трахать, когда скучно становится?

Бойцы засмеялись. Толстяк тоже заржал. Жену? Рыжая так сказала, что ли? Я промолчал, тем более что мы как раз входили в большую комнату, еще на подходе к которой чувствовался сладкий запах травки. Играла музыка — что-то знакомое, что когда-то в молодости я, конечно же, слышал. Я вошел и остановился, буквально открыв рот. Многое я видел на своем веку, но такого!

Огромное помещение было освещено множеством свечей, каких-то необычного, помпезного вида ламп, чадащих, воняющих, каждая на свой лад. На голых стенах двигалось множество теней, создавая иллюзию большого количества людей, находящихся в комнате.

Взгляд сразу зацепился за некое подобие сцены, помоста у одной из стен. Помост этот был накрыт гладкой переливающейся тканью. И на нем в самых причудливых позах танцевали голые, абсолютно лысые, покрытые татуировками, женщины.

У противоположной от сцены стены стоял диван — не диван, кровать — не кровать, какое-то немалых размеров лежбище с подушками и покрывалами и несколькими людьми, с комфортом устроившимися на нем. В центре, раскинув в разные стороны на спинке дивана руки, возлежал мужик. Главный — никаких сомнений. Крупный, краснолиций, рыхлый, одетый в некое подобие халата, из которого торчали отекшие ноги, заботливо уложенные на небольшую табуреточку. Рядом с ним расположилась очень смуглая, возможно, даже темнокожая, обнаженная девушка, прижимаясь к боку мужчины и закинув на него руку и ногу. Она смотрела на меня и блаженно улыбалась.

Мои сопровождающие остановились в паре метров от главаря и мне не позволили подойти к нему ближе. Он радостно, будто встретил старого друга, сказал:

— Жить хочешь? Хочешь, конечно! Все хотят… Где наша подружка знаешь? Не знаешь, конечно. Что так удивленно смотришь? Я о Зоечке говорю. Она мне тут слезную историю поведала о том, как тебя любит, о том, что она твоя жена, а ты ей — муж. Знает, зараза, как трепетно я отношусь к семейным связям. Ребятки, можете заниматься своими делами, он неопасен. Химик, глянь там, чтобы Финик не тронул Зоечку.

Химик, тот самый в кожаных штанах, тут же вышел из помещения. Неопасен — это обо мне? Конечно, я неопасен, пока Рыжая в их руках. Краем глаза видел, как некоторые из бойцов, до этого маячивших за моей спиной, разбрелись по комнате — некоторые заваливались прямо на пол, глазея на танцующих девушек, а двое самых борзых подошли прямо к сцене. Один залез туда и стал извиваться рядом с танцовщицами, а второй, наоборот, стащил себе подружку, рухнул в кресло вместе с ней и, не обращая внимания на окружающих, начал ее целовать и лапать за оголенные прелести. Содом и Гоморра, блядь!

— Где она?

— Скоро, скоро. Сейчас мой друг приедет и начнем.

— Что начнем?

— Развлекаться! Или ты против? Если против, можешь сразу отказаться. Но учти, что Зоечка согласилась уже.

— А потом, после развлечения, ты нас отпустишь?

Он засмеялся, неприятно повизгивая, и закатывая глаза.

— После развлечения ты сам не захочешь отсюда уходить, — он вытолкнул из-под своей руки темнокожую красавицу. — Давай, лапочка, отведи этого жеребца в ванную, пусть переоденется и приведет себя в порядок.

Она зашагала куда-то к сцене, покачивая бедрами, так уверенно и расслабленно, как будто бы была не в гадюшнике, а на подиуме Дома моды. За сценой была дверь, которую я совсем не заметил вначале. Дальше девушка прямо так, босиком по грязному полу, провела меня по длинному коридору, освещаемому тоже свечами, воткнутыми в некое подобие подсвечников, закрепленных прямо на стенах. В конце коридора она, толкнув дверь, зашла в небольшую комнатку. Здесь освещения не было, но неясное свечение из коридора все-таки позволяло разглядеть кое-что. Девушка махнула рукой на стоящую в центре помещения огромную пластиковую бочку с водой и корыто возле нее. Это ванная? Ну, лучше так, чем никак. Моя провожатая шагнула к двери, но я, решив, что она может что-то рассказать об этом месте, о том, где держут Зою, схватил ее за руку. Она испугалась, но руку выдергивать не стала.

— Слушай, расскажи, кто это такие, что им от нас нужно? И как отсюда уйти можно?

Она молчала. Просто смотрела на меня и улыбалась. Может, сумасшедшая какая-нибудь?

— Можно отсюда свалить как-нибудь? — я повторил уже более настойчиво свой вопрос.

Девушка пожала плечами и вдруг, широко открыв рот, показала пальцем внутрь. Она стояла практически в проеме, в круге свечи, закрепленной на противоположной от двери стене. Мне было хорошо видно то, что она показывает мне. Темный провал рта, в котором отсутствуют передние зубы и язык.

— Это они тебя так?

Она кивнула. Потом показала на вбитый в стену гвоздь. На нем висела какая-то тряпка, видимо, ее я должен был применить в качестве полотенца, а под ней… халат? Я это должен надеть? Сука! А мои вещи? Хотя, если я не захочу отсюда уходить, как он сказал, то к чему мне они?

Смывал кровь и грязь, раздевшись догола, и думал, что мы с Рыжей попали к каким-то извращенцам, жестоким извращенцам. К людям, которым почему-то важно, чтобы их пленник был чистым и при этом способным так изуродовать девушку.

***

Я была уверена, что он убит. Я видела, как Рудов — один из бойцов Слепого, восемь лет назад проткнул тушу этой твари. Тогда мне показалось даже, что попал он точно в сердце. Но тот, кого все звали Хозяином, в прошлой жизни — Олег Кушнарев (рассказывал сам, любил по ночам после секса пожаловаться на злодейку-судьбу, лишившую его богатой и сытой жизни, которую эта сука имела до катастрофы, будучи сыном богатого бизнесмена) был жив.

Не думала, что способна на такое, но увидев его, я потеряла сознание от ужаса — просто потемнело в глазах, и я съехала по стенке его нового логова. За восемь лет он почти не изменился, разве что стал ещё жирнее и уродливее. И все такой же извращенец. Узнал, сразу поняла, что узнал.

— Зоечка! Ты ли это? — глумился, потирая свои бугристые красные ладони. — Что ж ты меня тогда кинула? Не спасла своего хозяина? Ты ж доктор или как? Свалила, бросив умирать, прошмандовка!

— Если б могла, сама бы тебя, суку, задушила! — Я хорохорилась, но знала, что спасти меня теперь может только чудо. И не надеялась на него.

— Ты бы язычок-то придержала, знаешь ведь, как я умею его укорачивать!

Знала. Видела. За два месяца в роли его рабыни видела и такое и похуже. Половина несчастных, попавших в его лапы, лишались той или иной части тела — фишка у него была такая кровавая. Чаще всего удалялся именно язык. Причем, совсем не с целью заставить женщину молчать. Просто это был его такой ненормальный сексуальный фетиш — нравилось ему, скоту, так, и все!

— Мне Химик рассказал, что ты очень переживаешь за этого красавчика, что приехал к нам вместе с тобой. Трахаешься с ним?

— Это ты — извращенец долбаный, со всеми подряд трахаешься. Он — мой муж! Знаешь, что значит иметь семью, заботиться друг о друге? Да что ты можешь знать, тебе бы только убивать и издеваться над людьми!

Не знаю, зачем так сказала. Может, хотелось показать напоследок, что в жизни еще встречаются нормальные человеческие отношения и чувства. Хотелось донести до этого урода, что люди могут быть счастливы вместе, любить друг друга, без извращений, без унижений и боли. И сами мысли о Ярославе были островком счастья в этом мире. Как жаль, что у нас с ним ничего не получилось! Как жаль, что я даже не попробовала, даже не узнала, что значит быть с мужчиной, который безумно нравится, который вот такой, как Слава — нежный, ласковый, красивый… Чтобы так, как от его поцелуев — дрожь по телу… Чтобы понять, запомнить навсегда… Чтобы потом, когда я снова осталась бы одна, эти воспоминания грели, не давали сойти с ума. Как жаль…

Казалось, уроду (даже мысленно никогда не называла его по имени — не человек он, чудовище — кровавое, мерзкое, страшное!) очень нравятся мои слова. Жирная тварь улыбалась, расслабленно раскинувшись на своем траходроме.

— Му-у-уж? Хм, как трогательно! А ты совсем не изменилась — такая же дикая! Что ж твой муж не воспитал тебя, не укротил? И что мне теперь с вами делать с такими?

— Отпусти нас, будь человеком! Там у меня в сумке, в машине которая осталась, лекарства кое-какие — себе забери!

— Что мне твои лекарства? У меня своих достаточно — Химик здесь такую лабораторию забабахал! А что, может, правда, отпустить вас — сделать, так сказать, жест доброй воли?

Врёт или серьезно? Да врет, конечно! Вон как мерзко лыбится! Я молчала, понимая, что бесполезно просить, бесполезно ругаться и кричать — эта сволочь не способна жалеть кого-то, не способна сочувствовать, сопереживать.

Он сделал вид, что задумался, а потом сказал, весело, будто бы делая мне подарок:

— Сейчас приедет мой друг Алик. У нас будет праздник. Ты будешь танцевать, посмотрим, не разучилась ли. А потом покажете с мужем, как это — трахаться по любви. А мы посмотрим. Поучимся. Может, нам понравится и бросим нашу свободную жизнь, заделаемся семейными людьми, нарожаем себе спиногрызов…

Я стояла перед ним, в шоке открывая и закрывая рот, как рыба, вытащенная из воды на берег. Зачем? За что?

— Нет, пожалуйста, не надо так…

Но он перебил, не дав мне унизиться еще больше:

— Не хочешь с ним, будешь с… — поискал, пошарил глазами вокруг, наткнулся на сидящего в кресле с закатившимися глазами, явно после дозы, полуголого и лысого парня. — Вон, с Фиником. А что если… Что если тебя Алику предложить? Он любит таких кошечек укрощать. Правда, редко кто из них выживает… А муж твой наблюдать будет. Да-а-а… так и сделаем.

Он в предвкушении облизал свои мясистые губы и сложил ручки на груди.

— Нет, нет, я согласна!

— Ну вот видишь, я умею убеждать! Сразу бы так. Будешь все делать, как я скажу, так и быть, поживете еще. И ты и твой МУЖ, — он дотянулся ногой до находящегося в каматозе бойца и толкнув его, заорал изо всех сил. — Финик, подъем! Рыжую в гримерку отведи и присмотри там, чтобы вела себя тихо. Можешь даже помочь ей… переодеться.

Лысый обрадованно подскочил и, схватив меня за руку, грубо потащил в сторону выхода.

— Пошли, пошли, я тебя так загримирую, мама родная не узнает!

В комнатке, которую они называли пафосно гримеркой, было достаточно светло — множество свечей хорошо освещали и большое зеркало и стол перед ним, на котором, действительно, были беспорядочно расставлены всевозможные косметические принадлежности — баночки, скляночки, тюбики с помадами, румянами и тому подобной ерундой, а еще парики, блестки и гуашь — именно ею и восемь лет назад и, похоже, сейчас, девушки Хозяина, раскрашивали свои тела перед танцами, которые всегда заканчивались одинаково. Меня передернуло при воспоминании о том, КАК это происходило и, совершенно точно, КАК будет происходить совсем скоро. У стены прямо на полу на старом широком матрасе спали в обнимку две молодые татуированные девушки, прикрытые грязным ватным одеялом, больше похожим на тряпку.

Финик подскочил к ним, сдернул одеяло и весело заржал, когда одна из девушек лягнула в его сторону голой ногой.

— Вставайте, дуры, разлеглись тут! — он бесцеремонно пихал их по чем зря ногами. — Хозяин приказал вам подготовить к выступлению новенькую.

Девушки сонно потягивались и с любопытством посматривали на меня. Одна из них неохотно поднялась и нетвердой походкой направилась к противоположной от входа стене. Открыла грубо сколоченный деревянный ящик, лишь отдаленно напоминающий шкаф, порылась там и достала нечто блестящее, невесомое, без сомнения, ношенное и никогда не стиранное и бросила этой тряпкой в меня. На этом, видимо, посчитав, что ее миссия по подготовке к выступлению окончена, она завалилась, как мешок с картошкой, на подстилку снова.

Я покрутила в руках тряпочку, когда-то бывшую платьицем, похожим на те, что носили много лет назад фигуристки во время своих выступлений — вверху сеточка почти до самого пояса, кое-где с еще сохранившимися блестками-пайетками, а внизу коротенькая атласная расклешенная юбочка, едва доходящая до середины бедра. Решила попытать счастья — кто его знает, может, сейчас другие порядки:

— Постирать эту рвань есть где?

Финик, улегшийся за спиной девушки, выдавшей мне платье и лапающий то ее, то, перегнувшись, ее соседку, даже присел на край постели, бросив свое занятие. Другая девушка подняла растрепанную голову, встретилась взглядом с бойцом и расхохоталась:

— Принцесса, блядь! Постира-ать ей! Может, тебе еще и туфли хрустальные выдать?

Попытка не удалась. Ну и хрен с ним! Меня вдруг осенило — а что если… А что если ребята Ярослава решат нас спасти? Лучшего момента, чем через пару часов, когда Хозяин и его дружки употребят, наберутся под завязку и начнут трахать все, что движется, и не найти! Именно так, несмотря на часовых, которых всегда выставляет Хозяин, когда-то справился с его группировкой Женька. Да, бойцов у Ярослава мало, но зато они более опытные, тренированные, чем у Слепого, и командира своего уважают! А вдруг у нас еще есть шанс? Тогда нужно тянуть время. Танцевать, делать что угодно… лишь бы выжить, лишь бы дождаться. Вот бы Славу увидеть, поговорить с ним до того, как это все начнется!

Тогда, много лет назад, у меня не было совершенно никакой надежды. Но я как-то жила. Сейчас же, пусть призрачная, но она была. Я прямо-таки воспряла духом, собралась с мыслями. Не обращая внимания на все более активные обнимания одной из девушек и бойца на одеяле, разделась и натянула платье. Оно оказалось впору. Забыть мое прошлое невозможно — поэтому я уверенно и быстро раскрасила себя так, как всегда нравилось Хозяину. Ох, только бы он не передумал и не воспылал ко мне былой страстью. Пусть у всех на глазах, пусть… Только бы это был Яр, а не кто-то из этой мерзкой своры.

Я раскрашивала лицо, когда вторая девушка, не участвовавшая в процессе, который полным ходом шел в паре метров от меня, подошла ко мне сзади.

— Но-овенькая, — протянула она. — А не плачешь, не бьешься в истерике… Да и постарше ты, чем наш БигБосс любит. И красишься, как надо. Что за чудо? Ты чего такая странная?

— Ты тоже странная — не обдолбанная, не голая, не лысая, с языком, в конце концов.

— Знаешь наши порядки. Кто такая?

— Была когда-то такой же, как ты.

— Чья? Ха! Да ты же Рыжая! О тебе тут легенды ходили! Мне Химик рассказывал. Я — его подруга. Только его.

— Пока только его. Ты правильно заметила, я знаю местные порядки. Здесь все общее. Так что не обольщайся.

— А ты не умничай! Хотя, слушай, как ты выбралась я в курсе. Зачем вернулась? Столько лет прошло. Неужто соскучилась?

— Нет. Поймали нас.

— Так ты не одна здесь, что ли?

— Нет, не одна.

— А с кем? Где эта несчастная?

— Это — мужчина.

— И его еще не прибили? Что за новости? Странно все это. И ты… И мужик… Не ведет себя так Хозяин никогда. Никого не прощает. А тебя так, вообще, растерзать за то, что сбежала тогда от него и бросила, предала, грозился. Во всяком случае, от Химика я слышала именно это.

Я тяжело вздохнула. И сама думала о том же самом. Не оставит в живых ни меня, ни Яра. Поиздевается, заставит сделать что-нибудь мерзкое, сломает, а потом просто застрелит или еще чего похуже…