Глава 20

Демьян

Я долго верил, что это ненадолго.

Да бля, я вообще не сомневался. И врачи твердили в один голос, что я встану и пойду. Что у меня что-то там куда-то сместилось, и это что-то просто надо вставить обратно.

— Имеет место временное онемение конечностей, — успокаивал очередной профессор, — а как появится чувствительность, мы вас прооперируем, молодой человек, и будете как новый.

— Но почему сейчас нельзя? — спрашивала мама.

— Нежелательно, — уклончиво отвечал профессор, — зачем лишний раз применять наркоз? Это никакому организму не на пользу, даже такому молодому и крепкому.

Я не спрашивал, потому что и так понимал — им нет смысла со мной мудохаться, если заведомо известно, что я не пойду. Впадлу тратить время и силы, это ясно и понятно.

Но время шло, нихера не появлялось. Энтузиазм моих докторов поубавился.

— Реабилитация затянулась, так бывает, — мямлил профессор, отводя глаза. — А мы можем пока подобрать подходящее кресло. Есть современные модели на электронном управлении. Можно управлять со смартфона...

Я это воспринял как издевку, но в кресло все-таки сел.

Меня выписали домой, и мать устроила дома целый реабилитационный комплекс. Со специальными тренажерами, массажами и растираниями.

Массаж приходила делать тетка возраста мамы. После ее массажей я чувствовал себя безвольной выжатой тряпкой. Она даже иглы колола.

Но ничего, вот просто абсолютно нихуя не помогало.

Мои ноги лежали бесполезными колодами, между которых болтался такой же бесполезный член. И это множило на ноль все мои усилия.

Как сука? Как с этим жить?

И еще мне каждую ночь снилась Ангелина.

Я выгнал ее, когда она приходила в клинику. Не мог ее видеть, и в глаза ей посмотреть не мог. Казалось, у меня на лбу выбита свежая татуха: «Импотент». И что она сразу все поймет, как только меня увидит.

Мать думала, я из-за нее в поворот не вписался, типа перенервничал и не справился с управлением. Нашла у меня дома вещи Ангелины, Артур рассказал, что она у меня жила. А я еще и звал ее, пока в реанимации был, вот маман и нарисовала себе картину маслом.

Это только она могла до такого додуматься, мне бы и в голову не пришло. Я всегда, в любом состоянии себя контролировал и следил за дорогой. Здесь отчим мой, сука, постарался.

Его взяли практически сразу, он и не особо отпирался. Мать выставила на продажу дом, сама переехала в город. Я не приглашал ее к себе жить, она и не напрашивалась. Купила квартиру недалеко от моего дома и продолжала меня реабилитировать.

Но только нихуя у нас не выходило.

И я сдался.

Не сразу сдался, постепенно. Стало похуй на все. Массажистку послал, на тренировки забил. Случайно встретил старого знакомого по спортивной школе Никиту Топольского, эта встреча внесла в мою жизнь определенное разнообразие. Ему нужна была помощь, а у меня оказалось слишком много свободного времени.

Но Топольский уехал, и я совсем потерял интерес ко всему без исключения.

Мать каждый день плачет, просит вернуться к тренировкам, а я не могу. Ничего не могу, чувствую себя бесхребетным существом. Медузой. Сегодня она снова приходила.

— Демьян, сынок, так нельзя, — пробовала меня уговаривать. — Ты должен вернуться к жизни. Посмотри, на кого ты похож! Давай хотя бы побреемся...

— К какой жизни? — я не удержался и вызверился на мать. — К какой жизни ты хочешь, чтобы я вернулся? К той, которой сейчас живу? Лежачий бесполезный кусок дерьма — это ты называешь жизнью?

«С обвисшим членом» добавлять не стал. А надо было так — бесполезный лежачий кусок дерьма с обвисшим членом. Но я ее пожалел, все-таки она моя мама.

— Не говори так, сынок.

Она ушла в слезах, а я закурил прямо в постели. Похуй, что все провоняется сигаретным дымом. Раньше меня это бесило, а сейчас похуй, вот правда.

Все, что раньше казалось правильным, сейчас выглядит мелко и несущественно.

Мне было важно влюбить в себя Ангелину, чтобы ее потом послать.

Теперь хочется выть, глядя в задымленный потолок. Как я мог так ее проебать? Она прожила в этом доме вместе со мной целый месяц, и я ничего, вот просто нихуища не сделал, чтобы ее к себе привязать.

Она хотела, чтобы ее позвали на свидание. Повели в кино. По набережной за ручку прошлись.

Я все это мог, потому что я мог ХОДИТЬ. И еще много чего мог.

Почему нельзя вернуться обратно и все исправить? Почему слова «непоправимость» и «безвозвратность» обрели такую ужасающую реалистичность именно для меня?

Но я повел себя как уебок, и конец мой закономерен. То, что это конец, я не сомневаюсь. Даже если не прикладывать особых усилий, мало кто прожил долгую жизнь, лежа и глядя в потолок.

А я просто так лежать не собираюсь. Пока жду, сам не знаю чего, только ожидание становится все более бесполезным. Наверное, я жду, когда меня все это окончательно заебет.

***

— Демьян! Демьян, сынок! Посмотри, кого я к тебе привела!

Открываю глаза и сначала не могу сообразить, где я. Мне снился поезд, который подъезжал к тоннелю, а я бежал по крыше и перепрыгивал с вагона на вагон. Какой сынок, какая мама?

Но когда вижу мать, стоящую на пороге, не верю своим глазам. Я ее давно такой не видел, счастливой и сияющей.

Скольжу взглядом за ее спину и леденею. Там стоит и смотрит полным отчаянной жалости взглядом Ангелина.

— Демьян, милый, ну что ты молчишь! Это же Ангелинка, разве ты не узнал? Или ты не рад?

Сцепляю зубы, пальцы сминают простынь и сжимаются в кулаки.

— Зачем ты ее впустила, мама? — говорю сухим, надтреснутым голосом.

— Что значит, зачем впустила, сынок? Я ее позвала, она и пришла.

— Не надо, пусть уходит, — держусь из последних сил, чтобы не сорваться.

— Но почему, сыночек? Она захотела тебя навестить. Вы поболтайте, пока я заварю чай, мы пирожные по дороге купили, свежие...

— Не надо, — задыхаюсь, все еще цепляясь за простыню, — пусть убирается вместе с пирожными.

— Но, Демьян, я... — слышу дрожащий голос, и одновременно в голове и сердце взрывается:

«Я влюбилась. Только я тебя еще больше ненавижу, чем люблю, запомни».

И я тоже взрываюсь.

— Я сказал, пошла отсюда! — сгребаю с тумбочки первое, что попадается под руку и швыряю в Ангела. — Нахер! Чтобы духу твоего здесь не было!

— Демьян, ты не в себе! — кричит мать, поднимая с пола зарядку для телефона, а я бросаю в Ангелину мобильником.

— Я же просил. Сказал, чтобы она катилась к черту! Я не хочу ее видеть!

А у самого в груди все узлом завязывается. Внутри не просто кричу, ору в немом отчаянии:

«Не уходи. Постой еще немного. Дай посмотреть на тебя, я так без тебя замучился, Ангел...»

Ангелина уворачивается от телефона и выставляет перед собой руки.

— Все, Демьян, успокойся. Я сейчас уйду. Анна Александровна, вы тоже успокойтесь. Провожать меня не надо, я помню, где дверь.

— Подожди, Ангелина, я с тобой, — всхлипывает мама, прижимая ладони к щекам, — мне надо на воздух. Я не знала, что ты такой, сынок...

Последняя фраза это уже мне. Они обе выходят из комнаты, и через минуту хлопает входная дверь.

Меня еще долго трясет. С силой сжимаю виски и все-таки ору, громко, так же как только что мысленно кричал, вкладывая всю боль и горечь. И похуй, что подумают соседи. Потом, когда выдыхаюсь, забрасываюсь обезболами с успокоительным и отключаюсь.

Просыпаюсь оттого, что хочу пить, есть и ссать. Нет, ссать, пить и есть, именно в таком порядке. А еще хочу в душ.

Уже утро, хоть и раннее. Кажется, сквозь сон я слышал шаги, звук льющейся воды, еще какую-то возню. Возможно, это соседи, хотя раньше их слышно не было. Или я не прислушивался.

Перебираюсь в коляску, еду в туалет, принимаю душ. У меня все в доме переделано под ебучего инвалида. Раньше мать помогала, теперь я сам приловчился. Неудобно, конечно, и медленно, зато не надо ждать, пока кто-то соизволит помочь.

Еду в сторону кухни и замечаю, что дверь в бывшую комнату Ангелины открыта. Это мать открыла? Я точно закрывал, если бы можно было, гвоздями бы забил, чтобы ничего не напоминало.

Подъезжаю ближе, и сердце начинает гулко колотиться изнутри о грудную клетку. В проеме двери виден край расстеленной кровати, а дальше вешалка, на которой развешено платье. Меня ломает от одного его вида, потому что я знаю, чье оно.

Но все равно не могу поверить.

Бесшумно въезжаю в проем и застываю, сцепив руки. Боюсь пошевелиться, сделать лишнее движение.

Я хотел вернуться в прошлое, и я блядь в нем. А еще не верил, что мысли материальны.

На кровати, подложив под щеку локоть, спит она. Ангелина.

Мой Ангел.

***

Ангелина

Я вчера никуда не ушла. Просто хлопнула дверью погромче, а сама в комнате своей бывшей спряталась. Анне жестами показала, что остаюсь, она только глаза округлила. Но ничего не сказала, кивнула, окинула благодарным взглядом и ушла.

А я осталась. Сидела тихо, слушала, как Демьян кричал, и только кулаки сжимала. Так кричат от безысходности, от раздирающей изнутри боли. Я все вместе с ним чувствовала, она сквозь меня проходила.

И обещала — себе, ему, Вселенной. Всем. Что сделаю все, чтобы Демьян снова мог ходить. Анна сказала, что у него полностью отсутствует чувствительность в нижней части тела. Я не спрашивала, касается ли это его мужских органов, но из ее слов поняла, что да.

Зная Демьяна, можно только представить, как его это угнетает. И мне до слез жаль того, что между нами так и не случилось.

Зачем я упиралась? К чему были эти глупые условности, когда теперь между нами появилась гораздо более страшная преграда. Слово «никогда».

Я сидела и прислушивалась к доносящимся из его спальни звукам. Когда стало совсем тихо, решилась выйти из своего укрытия и крадучись пробралась к нему.

Демьян спал, разметавшись, только ноги лежали неестественно ровно. Я смотрела и не могла насмотреться. Каким же он стал угрюмым, небритым. Похудевшим. И все равно любимым.

Ушла к себе, приняла душ и уснула, переодевшись в шелковую пижаму, которую забыла здесь с прошлого раза. Она так и висела в шкафу, постиранная и выглаженная.

Я хотела встать раньше, приготовить завтрак и как-то обозначить свое присутствие. Не знала, как отреагирует Демьян, думала действовать по обстоятельствам. Поставила будильник, но он то ли не сработал, то ли я не услышала. И теперь смотрю в направленный на меня пронизывающий насквозь взгляд Каренина и не знаю, что делать.

Сажусь в кровати, натягиваю простыню. Отмечаю, что он побрился, густые волосы лежат влажной волной. Знакомый запах дорогого геля для душа щекочет ноздри.

Демьян сам принимает душ? А как он одевается? Или с утра уже приходила его мама, а я спала и не слышала? Как неудобно...

— Привет, — голос после сна не слушается, приходится прокашляться.

— Привет, — отвечает Каренин. И молчит.

Ну хоть не кидается телефоном и зарядками.

— Я сейчас приготовлю завтрак, — несмело улыбаюсь, опуская руки. — Если ты пообещаешь, что не станешь швырять в меня чашками и стаканами.

— Завтрак готов, — отвечает Демьян, не сводя с меня сверлящего взгляда. — Умывайся и приходи.

Он разворачивается и так стремится поскорее уехать, что не вписывается в коридоре и цепляет колесом дверной проем. Матерится сквозь зубы, коляска дергается и срывается с места, а я потрясенно смотрю ему вслед.

Может я сплю? Мне снится сон, в котором Демьян снова нормально общается, не кричит и меня не выгоняет?

Щипаю себя за локоть. Больно, значит, это не сон. Вскакиваю, натягиваю платье и бегу в ванную. Плещу в лицо водой, наскоро чищу зубы, стягиваю волосы в хвост и иду на кухню.

Меня не отпускает ощущение, что ничего не было — ни яхты, ни пьяного Артура, ни холодной воды. Ни аварии...

Но первым, что я вижу, когда вхожу в кухню, инвалидное кресло Демьяна. Так что все это было. В первую очередь, авария. И хоть мне больше хочется броситься ему на шею и разрыдаться, я навешиваю на лицо беззаботную улыбку и демонстративно тяну носом:

— Ммм, как пахнет! Мой любимый омлет в исполнении Демьяна Каренина!

И ошалело наблюдаю, как лицо Демьяна озаряет скупая улыбка, которую он тут же прячет, отворачиваясь.

— Садись за стол, я сварю кофе.

Завтрак проходит под аккомпанемент моей непрекращающейся болтовни. Сама себя выбешиваю, но мой рот не закрывается и продолжает выдавать самую разную информацию со скоростью сто слов в секунду.

Демьян наоборот молчит. Он больше не улыбается, просто слушает и не перебивает. Но когда я перевожу дыхание, в образовавшиеся паузы врывается такая тишина, что мне становится не по себе.

Кажется, если я замолчу, эта гнетущая тишина раздавит нас обоих, поэтому не перестаю трещать.

— Такая погода сегодня классная, Демьян! Хочешь, пойдем в парк погуляем? Я там была недавно и видела в озере утят. Они такие прикольные! Хочешь посмотреть? Можно их покормить, надо только будет купить хлеба...

— Тебя мать попросила прийти? — неожиданно обрывает мою трескотню Демьян, и я испуганно замолкаю. — Ангелина, ты глухая? Я спросил.

— Да, — отвечаю честно, — твоя мама пришла к нам и сказала, что я могу прийти. Но это только потому, что в прошлый раз ты меня выгнал, и я...

Он резко подъезжает, хватает мой стул и разворачивает вместе со мной к себе лицом. Я даже не успеваю подумать о том, какой он сильный. Каренин упирается руками в стену по обе стороны, наклоняется вперед, и наши глаза оказываются прямо напротив.

— Я больше не смогу ходить, Ангелина. Я нихуя вообще не смогу. Я импотент, поняла? Ебаный импотент, который может разве что отлизать. Ты красивая девушка, Ангел, очень. Тебе не нужно больше сюда приходить. Я был рад тебя видеть, но тебе лучше уйти.

Смотрю в глаза, которые сейчас совсем близко. У него такой красивый рисунок радужки, необычный. Медленно свожу руки вокруг крепкой шеи, сцепляю в замок.

— Ну и отлижи, — говорю сипло, голос совсем не слушается. — Мне плевать, разве ты не понимаешь? Пле-вать, кто ты там. Я уверена, что ходить ты будешь. А если не будешь, значит я буду ездить вместе с тобой. Она же выдержит нас двоих, эта твоя коляска, скажи, выдержит?

Набираюсь смелости и перелезаю к нему на руки, упираясь коленями в сиденье коляски. Зрительный контакт не разрываю. Демьян вглядывается в мое лицо с такой отчаянной надеждой в глазах, что мне становится физически больно.

— И не надейся меня выгнать, я все равно никуда не уйду, — говорю нарочито бодро, заглушая эту боль. — Буду сидеть под дверью и умру от голода.

Он продолжает вглядываться, затем вдруг улыбается — только не так вымученно как в начале. А как раньше, широко и залипательно. Берет меня за подбородок, и я проговариваю быстро, пока он не успел ответить.

— Я люблю тебя, Демьян. Ничего не изменилось. Я правда никуда не уйду, так что пожалуйста, не выгоняй меня...

— Не буду, — хрипло говорит он и приближает к моим губам свои. — Я так заебался без тебя, Ангел. Я же тебя пиздец люблю...

И впивается в меня ртом, вжимая мой живот в свой твердый и жилистый пресс.