Глава 66

Кира не особо верила и пошла туда из чистого любопытства. А вот подруга, абсолютно не способная к языкам, наоборот, считала, что только так возможно легко и просто обрести доступ к сакральным знаниям. Главное, и усилий никаких прилагать не надо. Всё за тебя сделает гипноз. Она мечтала выйти замуж за иностранца, поэтому английский ей был необходим, как воздух.

Зал, в котором должно было происходить таинство, находился в подвале старинной кирхи. Кира тыкала подругу острым локтем в бок и утробным голосом чревовещателя бормотала всякую чушь про секту, про то, что сейчас их тут превратят в вурдалаков, про тайные сборища с черти какими обрядами.

Подруга сердилась и шипела, что с таким подходом пусть она, Кира, идет куда подальше и не портит ей весь настрой. Правда, совсем скоро Кира дурачиться перестала, потому что внутри подвала, который был выложен из прохладных, толщиной в руку кирпичей, было сумрачно, и даже как-то зловеще. Посреди просторного зала стояли ряды некрашеных деревянных скамеек, а перед ними была натянута парчовая кроваво-красная тряпка, как занавес в любительском театре, состряпанном на скорую руку.

Кира и ее подружка боязливо присели с краю, чтобы в любой момент можно было дать деру. Обе были совсем не уверены, что сбежать, если что, удастся. В некоторых местах своды были разрушены и перегорожены толстыми палками, так что споткнуться о них не составило бы труда.

А если предположить еще и, допустим, панику, то затея забраться в место, где кричи-не кричи, никто не услышит, была, скажем, так себе. Даже Кирина подруга притихла и уже была готова отказаться от неправильных глаголов и перфектов с континиусами, лишь бы в здравии выбраться на свежий воздух.

Таких ушибленных головой неучей и халявщиков набралось меньше десятка. Кира хмыкнула: все-таки большинство оказалось умнее. Она незаметно косила глаза на тяжелые балки, размышляя, не рухнут ли они и не погребут ли их всех под собой. И ведь мама никогда не узнает, где замуровано тело дочери. Успокаивала себя только тем, что кирха простояла на этом месте уже двести лет, выдержала наводнения и даже обстрел снарядами во время войны.

Ничего не происходило, и вскоре подруги заскучали. Неожиданно, приоткрыв импровизированный занавес, на сцену выкатился маленький и круглый, как шарик на ножках, человечек. Лысая его голова блестела в свете прожектора, закрепленного прямо на старинных кирпичах.

Кире человечек показался забавным. Она сложила руки на груди и принялась наблюдать, как он катается туда-сюда по деревянным доскам. Доски поскрипывали, а в воздухе была видна пыль, которая столпом поднималась из-под ботинок. Голова человечка была покрыта остатками волос, которые издали напоминали пух. И этот цыплячий пух тоже нежно светился в лучах искусственного солнца.

Снисходительная улыбка сползла с лица Киры, когда человечек заговорил. Безо всяких предисловий он быстрым речитативом произносил длинные, запутанные предложения, и Кира, силясь их понять, всё глубже и глубже проваливалась в вязкую липкую беспомощность.

Отяжелели руки и ноги, округлились и замерли глаза, а слова, произнесенные вроде бы, и по-русски, напоминали заунывное чтение молитв на неизвестном никому языке. Было ли там что-то из английского ни Кира, ни ее подруга потом не вспомнили. Зато, когда всё закончилось, выбирались из подвала, натыкаясь на углы, а потом долго, как кроты, беспощадно изгнанные из своей норки, щурились на белесые сумраки, упавшие за это время на город.

Не сговариваясь, они молча побрели к метро. Ловили на себе взгляды прохожих и слышали смешки и подколки в спину, потому что неуверенная походка и отсутствующий вид явно намекали, что девушки не трезвы.

Слабость была такая, что приходилось прислоняться к стенам, покрытых дорожной пылью, домов. Вцепившись друг дружке в локоть, ковыляли по ступенькам, эскалатору, переходу. Болела голова, и во рту было сухо. В вагоне висли на поручне, и Кира боялась одного, чтобы ее не стошнило прямо на шляпу с кислотно-розовыми пионами, маячившую на уровне пояса.

– Стыдоба! – сказала шляпа. – Нажрались! – и презрительно отвернула лицо с длинным, как у Шапокляк носом.

Они уже почти доехали до дома, жили буквально по соседству, как вдруг при выходе из метро у Киры оторвался каблук от босоножки. Эти босоножки она не любила, и в любой другой день, только порадовалась бы их безвременной гибели, но почему-то после сеанса гипноза у шарлатанов, прячущихся под сенью кирхи, в груди взорвалась ярость. Затопила изнутри, заклекотала.

– Ой, - сказала подруга, и даже присела перед Кирой на корточки. – Как же ты теперь?

Говорила она медленно, будто заевшая магнитофонная пленка. И это тоже Киру разозлило.

Она наклонилась и со всей силы толкнула подругу руками. Не удержавшись, та покачнулась и села на заплеванные ступеньки. Ноги ее раскинулись, как у бабы, которая поскользнулась с ведрами у проруби. Злобно шипя, Кира рванула ремешок, разулась и, выбросив испорченную обувь в урну, зашагала босиком в сторону дома. Вспышка ярости прошла так же быстро, как появилась.

Потом еще три дня отлеживалась, чувствуя металлический привкус во рту. С подругой больше не общалась. Да и она Киру избегала.

– Ты чего зависла? - голос Сергея звучал, как из бочки.

И, несмотря на грубость, слышались в нем нотки то ли тревоги, то ли досады. Кира медленно, как заводная кукла моргнула. Воспоминания пронеслись в голове лентой ускоренных кадров. И почему-то в этой ленте мелькнуло и лицо ее недавней гостьи.