Глава 30

Гарон помолчал. Мысли о Лагерре и воспоминания явно причиняли ему боль. А мне подумалось, что вдруг… Правда, вдруг я совершенно напрасно вообще на него обижалась? Может, в прошлом прячется страшная и болезненная тайна, которая объясняет все.

Я молчала, ожидая, что он продолжит рассказывать.

— Все дело в том, что ее мать — та моя возлюбленная — погибла, — наконец произнес он. — И Лагерра считает, что виноват в этом я.

— Драконица? Погибла? — изумилась я. Драконы казались такими неуязвимыми, что сама мысль об их безвременной кончине не укладывалась в голове. — И причем тут ты?

— А вот вопрос… причем тут я, — невесело усмехнулся Гарон и мрачно поглядел на бокалы, что официант поставил перед нами. — Позволь, я закончу эту историю, а потом выпьем. Если ты захочешь, конечно, — поправился он, словно сомневался, что после рассказа я захочу разделить с ним трапезу. — Да, Маша, так тоже бывает. Драконы тоже гибнут. Чаще, конечно, от рук своих собратьев. Но может быть и по-другому. Например, если дракон упадет в огромный вулкан, его ничто не спасет. Мать Лагерры была благородной и самоотверженной драконицей. Под ее защитой находилась территория недалеко от «долины вулканов» на самом восточном краю континента. Однажды там началось извержение, и несколько поселков оказались под угрозой. Драконья магия сильна, как ты знаешь… Особенно в области стихий. Несколько драконов без особого труда могут обратить извержение вулкана. Но у Таратты — так ее звали — не было времени, чтобы позвать подмогу. Она просто облетала свои подопечные территории, когда увидела опасность… Она отправилась остановить извержение одна. Насколько мы потом поняли — остановила. Но при этом потеряла очень много сил и… упала прямо в вулкан. Против жара раскаленной магмы не устоит даже драконья броня. Помнишь, я говорил тебе, что ее счастье с истинным было недолгим? Оно было недолгим поэтому. Потому что она умерла. Не самая лучшая история для свидания, правда? — горько усмехнулся Гарон.

Я помолчала, опустив глаза. Что тут ответишь? Пожалуй, самое лучшее — ответить искренне то, что думаешь.

— Нет, история правильная. Как раз для свидания. Люди ходят на свидания, чтобы узнать друг друга и завязать отношения, — осторожно произнесла я. — Это твое прошлое, и узнавая его, я лучше узнаю тебя, магистр Гарон.

— На сегодня — просто Гарон, ладно? Не исключено, что ты еще выберешь меня, так что нужно привыкать, — на этот раз он улыбнулся — тепло и с благодарностью. Мой ответ ему явно очень понравился.

— Хорошо, Гарон. Мне так даже удобнее. И я… сочувствую твоей потере. Только, хоть убей, не понимаю, почему Лагерра обвиняет тебя в ее смерти! Тебя ведь там не было! Не ты же столкнул ее мать в вулкан — ты бы никогда ничего такого не сделал!

— А дальше, милая Маша, начинается самая странная часть этой истории. Таратта погибла, когда Лагерра была еще ребенком. Ее воспитывал отец, а обо мне она даже не слышала. Но когда Лагерра подросла и была неугомонным подростком, она пробралась в какой-то удаленный запретный уголок их замка. И там в пыльном сундуке нашла письма… Письма, которые Таратта, как оказалось, писала мне. Я никогда не получал их. Подозреваю, значительную часть она просто сразу сжигала. А другую — складывала в сундук, открывавшийся лишь магией рода. Муж не мог его открыть, потому что не был ее кровным родственником. А вот юная Лагерра открыла без труда. Со свойственным подросткам любопытством она прочитала письма. Каждое из них начиналось со слов «Милый Гарон!..». Таратта писала мне, что любит и помнит. Что по сей день не уверена, правильно ли поступила. Что иногда ей кажется, что ее истинным на самом деле был я… Странно, ведь истинность драконы ощущают практически сразу, мы с ней оба знали, что не являемся истинной парой. Писала, что порой она сильно страдает, что в ней рождаются противоречия, а найти ответ она не может… И еще писала, что если она… умрет, то пусть я найду правильный ответ. Узнаю точно, как быть в ситуации, подобной той, с которой столкнулись мы с ней. Лагерра была в шоке. Она вбила себе в голову, что мать любила не ее отца, а другого мужчину. И почему-то решила, что этот мужчина — то есть я — когда-то отверг ее. И что ее эскапада к вулкану была самоубийством…

— Подожди! Но даже будучи подростком, она должна была понимать, что мать защищала людей и погибла случайно! — возмутилась я.

— Видишь ли… — взгляд Гарона стал совсем мрачным. — Мы ведь не знаем, что произошло на самом деле. Никто не знает, как именно погибла Таратта. Возможно, ее действия действительно были завуалированным под самопожертвование самоубийством. Это вообще очень удобный и популярный вариант… Просто причиной была не безответная любовь, как подумала Лагерра в детстве, а червь сомнения, что мучительно долго подтачивал ее изнутри…

— Кошмар какой, если так… — прошептала я.

Представила себе эти бесконечные сомнения. Они приходят в полной мере не каждый день. Но никогда не уходят до конца. Они постоянно живут на заднем плане. Этот червячок ползает по пространству твоей души и выгрызает проплешины даже в самом безоблачном счастье. Жизнь становится отравленной. Радость блекнет, удовольствия не ощущаются в полной мере.

Все отравлено нерешенной дилеммой.

— Да, — серьезно кивнул Гарон. — Когда Лагерра совсем выросла, то поняла, что причиной могли быть сомнения, а не безответная любовь. Но к тому времени она уже вовсю ненавидела меня. За то, что на свете был дракон, который отравлял счастье ее матери и отца самим фактом своего существования. Мы с ней не были лично знакомы до тех пор, пока она не прибыла ко двору нашего Правителя. Там на некоем светском рауте мы с ней были представлены друг другу. Лагерра не показала вида, а я вежливо высказался, что имел честь знать ее родителей… А при следующей встрече на балу она при всех бросила мне в лицо ворох писем Таратты со словами, что если бы меня не было на свете, то ее мать была бы жива. Видимо, специально подготовила эффектный выход.

Гарон помолчал, потом в своем духе усмехнулся:

— Я не гордый, письма я поднял… И прочитал — позже, конечно. Лагерру же урезонили и даже велели извиниться. Она сделала это, чтобы не испортить отношения со всеми знатными свидетелями происшествия. Я принял извинения, какое-то время пытался наладить с ней отношения, объяснить все… Но все было бесполезно. Теперь она ненавидит меня еще и за тот позор, что пережила на балу, когда никто не поддержал ее. Не упускает случая уколоть меня и нагадить по мелочам.

— Кошмарная история, — я вздохнула. — В ней жалко всех. Просто всех. И всех можно понять — хотя лично мне сложно понять Лагерру в ее несправедливой ненависти. В общем…

— В общем — давай, наконец, выпьем, — улыбнулся Гарон. — История закончена. И надеюсь, она не в конец испортила тебе аппетит. Выпьем за понимание и узнавание. В любом случае теперь ты больше знаешь обо мне и, как сама сказала, можешь понять.

— Могу, — прямо поглядела я на него поверх бокала. — Теперь я лучше понимаю твои мотивы. Проводя Эксперимент, ты еще и исполняешь волю погибшей возлюбленной узнать «правильный ответ». И я… могу это понять.

Я опустила глаза. Гарон смотрел на меня через бокал, вино красиво сияло в приглушенном теплом свете ресторана, и его лицо казалось загадочным, невероятно мужественным и красивым. Мне не хотелось думать, что все это великолепие — не для меня.

Но… на самом деле его история в очередной раз свидетельствовала, что…

И тут он сказал:

— Можешь понять, но…

— Но что?

— Я имею в виду то, что повисло за кулисами твоей фразы. Ты по-человечески можешь понять мои мотивы. И даже уважаешь их. Но узнав предысторию целиком, ты утвердилась в мысли, что… ты не нужна мне сама по себе. Только как инструмент для доказательства моих выкладок. Так ведь? — он говорил спокойно, проницательно глядел на меня (профайлер несчастный!), но неизменная легкая усмешка была… горькой.

И тут во мне традиционно закипело.

— А что, скажешь — нет? — подняла глаза. — Более того! Ты настолько хочешь доказать свою правоту, проведя все необходимые научные процедуры, что даже не идешь на поводу у прекрасной возможности! У прекрасной возможности, что у тебя была — сразу выиграть отбор! Нет, ты хочешь, чтобы все было по науке, чтобы комар носа не подточил! И после этого все эти доказательства, это свидание… вся эта музыка… рвущая душу… Так лживо!

— Маша, остановись! Ты не все понимаешь!

— А что я не понимаю?! — я залпом осушила бокал, словно это была водка, а не вкуснейшее иномировое вино. — Скажи мне! Что такого я не понимаю, чтобы сделать другие выводы? Логика, Гарон, понимаешь ли, логика!

— Не понимаешь, что это было бы… опасно! — теперь уже Гарон начал кипятиться. Темные глаза разгорелись, гнев в них смешался с со страстью — это чувство не перепутаешь с другим. Мужчина словно бы обжигает, поглощает тебя глазами, затягивает в жаркий омут. И, несмотря на мой собственный гнев, по телу побежали сладкие, палящие мурашки.

— Думаешь, я не хочу этого?! — почти рявкнул он. Потом понизил голос до бархатного баритона: — Думаешь, я тогда… на скамейке не хотел положить всему этому конец? Не хотел прижать тебя, наконец, к груди, целовать, пока из твоей головы не выветрятся все сомнения и… глупые мысли… Думаешь, мне было легко просто так сидеть рядом с тобой в Серебристой роще… А потом подписаться на этот отбор вместо того, чтобы совершить то, о чем мечтает любой дракон — утащить свою любимую подальше и быть вместе в том пламени, что вечно жжет нас изнутри! Холить и любить… защищать и оберегать… Заботиться и обладать — да, обладать, проклятье — мы же драконы, Маша! Думаешь, так легко было держать себя в руках, да?! Нет, Маша… нелегко. Думаешь, я такой черствый сухарь, что только и думаю об Эксперименте и науке?! Да будь он проклят, этот Эксперимент! Я понял это, когда впервые увидел тебя, нелепо стоявшую в моем кабинете с клеткой в руке… Просто дай я волю своим чувствам и…

Он замолчал и сглотнул. Кстати, Гарон даже не подумал поставить полог тишины — настолько распалился. По мере его речи бархатный баритон все больше переходил в страстный и громкий огненный бас, и окружающие начали на нас оглядываться.

Меня же просто закрутило в вихре его слов. Мысли выветрились из головы, я жадно — и в тоже время испуганно — впитывала его слова. Жар, исходивший из дракона, словно бы пролетал над столом и жег меня прямо в сердце. Во все тело!

Во всю душу…

«Вот и выяснили отношения… — пронеслась растерянная одинокая мысль. — Вот и его признание! Как я хотела… Только что мне с этим делать… теперь?»

— Что «и»? — растерянно и хрипло прошептала я. Хрипло — потому что на глаза внезапно попросились слезы, и я тоже сглотнула.

— А то, что я боялся — и сейчас боюсь — что ты разделишь участь Таратты! Просто с другой стороны, — теперь его голос прозвучал ласково. — А этого я не могу допустить. Лучше я проиграю отбор, чем дам тебе так рисковать!

— Не поняла! — брякнула я в полном недоумении.

Гарон горько усмехнулся.

— Да, это неочевидно. Но… Таратта выбрала быть со своей истинной парой, отказавшись от дракона, которого любила. Она мучилась, сомневалась и, возможно, даже погибла из-за этого. Ведь такие сомнения расшатывают… душу и сознание. Величайшее бремя — выбор между двух равновеликих величин. Или когда непонятно, насколько они равны и «велики», а ты из-за этого и не можешь выбрать, — снова усмешка, полная боли. — И величайшая мука, когда потом сомневаешься в своем выборе. Ты прошептала «Кошмар…», когда я рассказал тебе о сомнениях Таратты. Так и есть. Это кошмар. И этот кошмар вполне может убить — в буквальном или переносном смысле. Но знаешь, почему еще она выбрала истинную пару? Потому что знала, что выбери она меня — и мучения от потери истинного, тоска по нему, даже чисто физическая тоска — будут еще ужаснее! Не знаю, были бы у нее сомнения или нет, но мучения были бы точно. Маша, пойми, я уверен в том, что наши с тобой чувства сильнее и важнее истинности…

Я опустила взгляд. Сейчас он открыто говорил о том, что «между нами». И совсем не смущаться не могла. Все же мы с Гароном в разных весовых категориях. У него за спиной не знаю сколько десятков лет разного жизненного опыта. У меня этих десятков — только два…

Я вообще еще никогда так открыто не говорила о чувствах с мужчиной, к которому неравнодушна!

— Ты ведь сама любишь называть все своими именами, — улыбнулся Гарон, явно заметив мое смущение. — Ты хотела моего… признания. Вот оно. Теперь ты все знаешь. И я знаю… я же не слепой. Так вот, я уверен, что наши чувства сильнее! Но я не уверен, что ты не сойдешь с ума от тоски по истинному, если выберешь меня! Или что тебя не сведут с ума сомнения… Ведь… Подожди! — он приподнял руку останавливающим жестом, видя, что я хочу возразить. — Ты скажешь, что тебе наплевать на истинность и твоих истинных, которых целых четыре. И это было бы правдой, я бы не волновался, если бы речь шла только о мальчишке-принце, поющем бессмертном и даже беспардонном юноше-тэрине. Но, как мы знаем теперь, истинность истинности — рознь… Думаешь, я не знаю, что Гарвер действительно импонирует тебе? Что ты ощущаешь в нем нечто вроде «он может быть тем самым»? Он может заменить меня. С ним будет хорошо… На него можно опереться. Да, Маша, я знаю, что это так! В случае с ним эта пресловутая «истинность» заработала! Завтра в эксперименте с бейарией мы узнаем, чья истинность больше. Но я не сомневаюсь, что его. Выходит, у тебя действительно есть истинная пара, — опять горькая усмешка. — Вот скажи мне… скажи честно… можешь ты, положа руку на сердце, твердо сказать, что никогда не пожалеешь об упущенной возможности быть с ним, если я прямо сейчас заберу тебя себе?! — глаза Гарона неожиданно сверкнули, и он протянул ладонь в сторону моей кисти, безвольно лежавшей на столе. И отдернул.

А я поняла, что…

Он может говорить, что угодно. Убеждать меня — в чем угодно. Но сейчас он хочет, чтобы я сказала: «Да, я никогда не пожалею о Гарвере, если мы с тобой будем вместе с этого момента и навсегда». Он хочет, надеется, что его страхи — пустое.

Но есть одна беда.

Он прав! Мое сердце на девяносто процентов выбирает Гарона. Оно принадлежит ему с того момента, как увидела его. Но есть еще десять процентов… И эти десять процентов пропитаны Гарвером. Его неожиданным теплом, его безусловной решимостью, его жарким летящим духом свободного дракона. В этих десяти процентах звучит гитара, а не оркестр под руководством Гарона.

Где-то на заднем плане мне и сейчас думается, что с Гарвером уже было бы все понятно. Было бы спокойнее, надежнее, мы бы уже летели над лесами и полями или смеялись бы где-нибудь в хрустальном гроте.

Я сглотнула. Необходимость решать, то есть дать ответ, который решит все, ударила внезапно.

Гарон дает мне выбор сейчас. Прямо сейчас. Успокоить его — и успокоиться в его объятиях (и закрыть отбор, конечно). Или нет. Признать его правоту.

— Откуда ты знаешь… про Гарвера? — спросила я вместо ответа.

Потому что еще не знала, что сказать.

— Чувствую, — пожал плечами Гарон. — А еще я знаю, что он подловил тебя после той нашей не самой удачной беседы. И… утешил. Весьма продуктивно утешил.

— Да ничего не было! — оскорбилась я.

— Милая, я не говорю, что он утешил тебя в том смысле, в котором ты подумала, — улыбнулся Гарон. — Утешил в буквальном смысле: дал тепла и радости, успокоил эмоции, дал опору и надежду после того, как я… разбил тебе сердце — будем называть все своими именами.

— Вовсе и не разбил! —снова оскорбилась я. Это уже было слишком! Не настолько же называть своими именами то, что… неприятно для женщины. Даже унизительно. И тут меня осенило: — Подожди, Гарон… Ты ведь специально это делаешь? Провоцируешь, бесишь меня?! Чтобы я ответила тебе «нет», отбор продолжился, и ты был спокоен, что я не сойду с ума от тоски по истинному, если выберу тебя… Так ведь?!

— Да, — серьезно кивнул Гарон. — На самом деле мы проводим отбор, чтобы ты прошла все муки выбора сейчас. И выбрала с полным пониманием. Выбрала того, с кем точно не будешь страдать по потерянному. Не будешь сомневаться. А значит, не погибнешь и не сойдешь с ума. Проклятье, да пойми ты, я должен быть в этом уверен! Я… я не могу потерять тебя! Вернее — не могу потерять тебя так… обрести, а потом потерять оттого, что эта проклятая истинность все же работает!.. Но сейчас я не провоцировал тебя. Просто пойми, я сам на пределе! Эта история выматывает тебя. Но и меня она выматывает. Поэтому я больше не желаю играть в игры и называю все своими именами, как оно есть. В твоей внезапной сильной любви ко мне нет ничего постыдного, равно как нет ничего постыдного, что я полюбил юную девушку из другого мира! Просто хочу, чтобы ты сказала мне… Я ведь тоже могу ошибаться… Маша, милая, — его рука снова скользнула к моей и накрыла ее.

Жарко, крепко. Он наклонился ко мне через стол, на мгновение даже показалось, что сейчас начнет целовать. Прямо здесь и сейчас, и столик не будет ему помехой.

Горячие мурашки разбежались от его ладони вверх по моим рукам, прямо в сердце. Все тело словно облило кипятком. Голова сладко закружилась. Я замерла, погружаясь в вихрь, что рождался из слов и прикосновения Гарона.

«Вот оно как у нас с ним… А что будет, если мы и верно будем вместе?!» — пронеслась в голове растерянная мысль.

Страсть дракона — это вам не шутки. Я даже не ожидала, что это так… мощно. Что это настолько захватывает, затягивает, выбивает почву из-под ног!

— Маша, милая, — повторил Гарон. — Да, я хочу все это закончить прямо сейчас! Проклятье, я хочу поверить, что все может быть просто! Что я могу выбросить из головы эту истинность, этого Гарвера…

— Ты ревнуешь к нему?! — вырвалось у меня сквозь сладкий туман.

— А ты как думала?! Конечно! Если бы не твоя безопасность — уже свернул бы в бараний рог этого, видите ли, «дикого претендента»! Так сможешь ты…

— Я не знаю, Гарон! — я в отчаянье подняла на него глаза. — Я не знаю!

Вытянула руку из-под его ладони. Закрыла лицо.

И заплакала.

Как-то все мои силы и ответственность закончились одним махом. А особенно больно было оттого, что я не могла просто взять и сказать Гарону «да».