Глава 13

Зоя

Все началось со школьного двора,

Когда ты с пацаном из класса ночку провела.

И не забыть тот первый раз,

С тех пор ты стала всем доступной — просто шлюха первый класс.

Шалава-лава-ла… [1]

Маша кладет руку на струны, обрывая мою песню. Я тут же осекаюсь и бросаю на нее взгляд из-под полуприкрытых век.

— Думала, вам нравится, — усмехаюсь.

Делаю глоток пива и откидываюсь на спинку скамьи.

— Это уже слишком. — Замечает она, устраиваясь обратно рядом с Димой.

Они сидят, накрывшись пледом, как два голубка.

— А мне вот понравилось, — хихикает Ира.

Никита единственный, кто сейчас не смотрит на трогательное прощание Джастина и Вики, он ворочает поленья в мангале.

— Не забывай, ты пообещал! — Дребезжит вдогонку американцу любительница поцелуев взасос.

А я опускаю взгляд на гитару, тихонько выдыхаю, чтобы успокоиться, и начинаю новую песню с неспешного перебора. Это сродни медитации: пальцы летают по струнам и приводят нервы в порядок. Это помогает всегда каким-то чудесным образом. И только благодаря музыке, никто не подозревает, сколько ногтей я бы сгрызла в ожидании возвращения этой парочки, не будь в моих руках инструмента. Да их не было, блин, больше часа!

В моем доме не видно стены,

В моем небе не видно луны,

Я слеп, но я вижу тебя.

Я глух, но я слышу тебя.

Я не сплю, но я вижу сны,

Здесь нет моей вины,

Я нем, но ты слышишь меня,

И этим мы сильны.

И снова приходит ночь,

Я пьян, но я слышу дождь.

Дождь для нас…

Квартира пуста, но мы здесь,

Здесь мало, что есть, но мы есть…

Дождь для нас…[2]

И мне так больно поднимать глаза, потому что волшебство песни рассеивается, а я знаю, что увижу, когда все кончится. Он пришел и сидит среди нас. Смотрит, и его лицо довольное, как у мартовского кота. Иначе и быть не может. Поэтому я продолжаю и продолжаю играть перебором в ожидании того момента, пока не наберусь смелости. Кажется, я могу щипать эти струны бесконечно, и мне никогда не надоест. Никогда.

Едва начинаю снова задыхаться от бессилия, с размаху кладу ладонь поверх гитары. Хватит. Всё.

— Великолепно! — Его аплодисменты я слышу первыми.

Встречаюсь взглядом, и он обжигает меня сильнее открытого огня. Джастин… Как я могла забыть, какой ты красивый. В тебе нет всего этого, что я себе напридумывала. Ты гораздо лучше. В твоих глазах искрится мягкость, трепет и нежный восторг.

— Спасибо, — улыбаюсь уголками губ.

Он сидит как раз напротив меня так близко, что даже и отвернуться не получится.

— Это точно. — Поддерживает Дима. — Просто крышесносно! Умница, Зоя!

Он забирает из моих рук гитару и начинает что-то бряцать. Маша ежится, словно кто-то скрипит чем-то острым по стеклу.

— Налейте Джастину пива, — подсказывает Никита.

Ира подвигает ему стакан и тарелку с салатом.

— Лучше водки, — не сдерживаюсь я, — чтобы он обработал спиртом ротовую полость, ну, и что там еще понадобится, чтобы обеззаразить.

Американец не понимает сказанного, потому что я говорю это по-русски. Мне жизненно необходимо чем-то его уязвить, но я не знаю чем. Джастин оглядывает нас всех в растерянности. Ему интересно, почему вдруг мы сдержанно захихикали. Это нечестно по отношению к нему, знаю, но мне определенно становится легче.

— Не обращай внимания, брат. — Отмахивается Дима. — Вот, угощайся!

Он рассказывает какую-то очередную свою байку, и напряжение между нами если совсем не улетучивается, то постепенно сходит на нет. Через полчаса все уже мило болтают, рассказывают приколы из своей жизни и доедают запасы еды, лениво лежа каждый на своем месте.

Я почти расслаблена, когда легкий ветерок доносит до меня запах духов Вики. Он еле слышен, и не вполне отчетлив, но я хорошо понимаю, откуда он доносится — от одежды Джастина. И у меня снова так больно сжимается в груди, что становится трудно дышать.

— Ладно, ребят, я спать. — Встаю, стараясь не смотреть в его сторону. — Устала очень… Вам счастливо посидеть! Только не до самого утра, а то завтра нас ждут волейбол, футбол, баскетбол и все такое.

Они все дружно мне что-то желают, а я ухожу, еле волоча ноги. Такое противное ощущение, будто меня пережевали и выплюнули. И вроде обещала себе не расстраиваться, но все равно какая-то горечь душит и душит.

Снимаю куртку, вешаю на спинку кровати и прямо в спортивном костюме ложусь в постель. Подушка кажется холодной и влажной, лежать на ней неприятно. Одеяло скрипит. Ворочаюсь, слыша, как ребята смеются за окном под тихое потрескивание костра.

Закрываю глаза. Мне очень хотелось быть с ним. Правда. Наверное, я даже готова была многое отдать за то, чтобы посидеть вот так вместе возле огня за глупыми разговорами. Но я сама все оборвала. Потому что неправильно это. Мне нужно думать о Славе, а не злиться из-за того, что красивый свободный парень, который мне ничего не должен, проводит свое свободное время с интересной девушкой. Так что все это ради него. Пусть будет счастлив.

Лежу. Почти проваливаюсь в сон. Не знаю, сколько точно времени проходит, когда возле моей кровати раздаются тихие шаги, а затем возня. Что-то такое сквозь пелену приходящего сновидения подсказывает мне, что это не кто-то из девочек, а затем я уже совершенно отчетливо слышу знакомый аромат и вздрагиваю от испуга. Распахиваю глаза и вижу… Джастина, который ведет борьбу с кроссовками — наступает себе на пятки в попытке от них избавиться.

— Что? — Спрашиваю хрипло. — Ой. — Поднимаюсь и вижу отсветы костра за окном. Раздаются голоса ребят. — Что ты здесь…

— Тсс! — Предупреждает он меня. — Это я.

«Это я»! Будто ничего необычного не происходит!

Застываю в немом ошеломлении, когда, свободившись от обуви, он лезет на мою кровать. Вот его руки уже на моем одеяле, его колени тоже на постели, вот и сам Джастин приближается. У меня перехватывает дыхание, честно. Сажусь и испуганно смотрю на него в упор.

А он словно только этого и ждал. Ложится поверх одеяла головой на мои колени и вытягивает ноги, которые никак не хотят умещаться на узкой, короткой койке. Подтягиваюсь и сажусь спиной к стене. Джастин переворачивается на спину и складывает руки на своей груди.

Я сижу. Он лежит. На мне. Его голова покоится на моих коленях. Смотрим друг на друга в полутьме, и у меня дыхание сбивается. Я в шоке. Он улыбается.

— Джастин, — с трудом отрываю язык от нёба.

Замираю, когда он поворачивается ко мне вполоборота и поднимает руку.

— Зоуи… — Глядит так мечтательно и опьяненно, что мне хочется верить, что это Я вызываю у него такие эмоции, а не пиво.

— Что? — Выдыхаю, косясь на его руку, так и застывшую в воздухе.

— Губы. — Говорит он по-русски.

И его пальцы касаются моей верхней губы. Проходятся медленно и нежно по контуру и осторожно спускаются к нижней. Проделывают с ней тоже самое, а я боюсь пошевелиться. Меня точно парализовало. Единственное, что могу — это следить, затаив дыхание, и чувствовать дрожание в подушечках его пальцев.

— Шё-ки.

И пальцы скользят по моей щеке снизу вверх, оставляя после себя огненные дорожки. Свет луны мерцает на его лице, и я вижу улыбку, застывшую на нем. Дышу тяжело, шумно. Мне очень хочется облизнуть пересохшие губы, но сдерживаюсь. Закрываю глаза, потому что сладкой, острой судорогой мне вдруг сводит низ живота.

— Нос. — Усмехается он, проводя указательным пальцем по спинке моего носа до самого кончика. От следующего движения мне приходится закрыть глаза — его пальцы мягко ложатся на веки. Чувствую, как они очень медленно движутся от внешнего уголка к внутреннему и возвращаются обратно. — Гла-за.

У меня кружится голова. Легкие горят от безумного количества адреналина. Внутри меня какое-то странное предвкушение, и оно приятнее любых поцелуев. Ожидание чего-то прекрасного оказывается ярче того последующего, что кажется более важным.

Я вся отдаюсь на волю ощущений.

— Лоб, — делая акцент на букве «б», произносит Джастин.

А его ладонь ложится на мой лоб, прикрывая собой все мое лицо. Она задерживается там всего на пару секунд, а затем начинает медленно опускаться вниз, касаясь глаз, носа и, наконец, губ.

Мое сердце грохочет в тишине комнаты, заглушая любые звуки. Я жду продолжения. Какого-нибудь. Хоть чего-нибудь. Но его рука, задев мой подбородок, опускается обратно на его грудь.

Мы молчим. Смотрим друг на друга.

И никто из нас так и не решается сделать тот шаг, который пересек бы черту. Но пока и этого достаточно. Вокруг так тихо-тихо, а нам так хорошо-хорошо.

Набираюсь смелости и запускаю пальцы в его волосы. Они такие, какими я себе их и представляла: мягкие, шелковистые, густые. Глажу его по голове, ото лба к затылку, и сжимаю губы до боли, чтобы не впустить на свое лицо глупую блаженную улыбку.

— Я знаю, что это будет за тату. — Вдруг едва слышно говорит он и тихо выдыхает. Закрывает глаза от удовольствия. — Это будет твое имя, Зоя.

Ничего не понимаю, но продолжаю гладить его. Никогда я не ощущала ничего подобно. Никогда не думала, что прикосновение к другому человеку может быть таким ослепительно приятным. Мне хочется нагнуться и коснуться губами его губ. Когда я почти решаюсь на это, понимаю — Джастин уже спит.

______________________

[1] — «Фактор-2 — Шалава»

[2] — «В. Цой — Дождь для нас»

Джастин

Открываю один глаз, потому что слышу какое-то движение в комнате. Две широкие полоски света тянутся по деревянному полу. Тонкая занавеска колышется на ветру — форточка приоткрыта. Пытаюсь понять, где я, и как мог здесь очутиться. Но память возвращается ко мне неохотно.

Вот я смотрю на Зою, в полутьме черты ее лица кажутся почти сказочными. Она так далека, так прекрасна, и это определенно просто видение, но вот мои пальцы уже касаются ее сочных губ, и все становится реальным. Возможно, мне привиделось, но я точно помню, как ее голова лежала на моем плече сегодня ночью.

Запах сырости, прелой травы и костра перемешивался с ароматом хвои в ее волосах, а я утыкался носом в самую макушку и балдел, потому что там все еще пахло ею самой. А потом мы лежали на боку, и уже светало, а я положил на нее свою руку и крепко обнял, и даже через одежду мог чувствовать жар ее кожи.

Не могло же такое присниться?

— Доброе утро, — доносится до моих ушей незнакомый мужской голос.

Как молотом по наковальне. Что это?

Я дергаюсь, и в висках начинается бешеная пульсация. А в голове набатом бьет одна мысль: «Если она здесь, рядом со мной, нас застукают и отчислят!» Ворочаюсь и понимаю, что в кровати я точно лежу один. Мне дурно.

Пытаюсь раскрыть веки. Размытое изображение снова с трудом выстраивается в четкую картинку: обшарпанный пол, солнечные лучи, скользящие вдоль комнаты, чьи-то ноги в серых кроссовках.

— Доброе утро! — Повторяет незнакомый мужчина, пожилой, с копной седых волос и строгой, военной выправкой.

— Оу, — с трудом поднимаюсь и сажусь, потираю веки пальцами, — доб-рое ут-ро…

— А-а-а, — протягивает незнакомец, наклоняясь ко мне, — это ты наш американец?

Его лицо так близко, что, вместо того, чтобы выдохнуть, я тревожно тяну в себя воздух носом. Не хватало еще обдать его перегаром.

— Угу, — киваю.

— Очень рад, — замечает он, прищурившись, — что иностранным студентам комфортно у нас настолько, что они готовы спать до обеда.

Мужчина говорит на английском с британским акцентом, Дима говорил, что это старая школа — раньше студентов обучали именно британскому варианту английского. И я почти стопроцентно убеждаюсь, что передо мной тот самый завкафедрой, появление которого приводит всех в ужас.

— Спасибо, сэр. — Киваю, заодно разглядывая свою мятую одежду и убеждаясь, что сижу перед ним не в чем мать родила. — Мне тут очень нравится.

Никогда еще мой голос не казался мне таким ничтожным и писклявым, но я реально из последних сил стараюсь не дышать на него.

— Не пропусти завтрак, сынок. — Он по-отечески хлопает меня по плечу. — И пойди, приведи себя в порядок.

Разворачивается на пятках и выходит из комнаты так же быстро, как появился.

У меня паника. Я оглядываюсь по сторонам в поисках горы бутылок, сигарет, следов вчерашней пьянки, но ничего так и не нахожу. Только женские футболки на спинках стульев, гигиеническая помада на столе, чьи-то духи, телефон в розовом чехле. О, Боги, да здесь все кричит о том, что это женская спальня!

Провожу рукой по отекшему лицу и мысленно благодарю того, кто додумался открыть форточку. Если бы не утренний ветерок, то воздух в помещении можно было бы ножом резать.

— Джа-а-аст, — раздается откуда-то голос Димы.

Слышу шепотки со стороны кухни.

Встаю с постели, потягиваюсь и тщательно приглаживаю всклокоченную шевелюру. Мне нужен аспирин, много аспирина и немедленно. Не хочется, чтобы Зоя видела меня в таком виде. Уу-у… А ведь еще придется появиться перед ребятами, которые тоже, и это весьма вероятно, в курсе, что я ночевал у девочек в спальне.

Разглаживаю ладонями мятую одежду, влезаю в грязные до неприличия кроссовки и, покачиваясь, бреду на кухню. По пути замечаю, что мужская спальня тоже пуста. Все верно: ребята уже собрались на кухне, и оттуда все отчетливее слышатся их голоса. Не успеваю решить, идти ли сначала к умывальнику или к ним, потому что улавливаю вдруг запах чего-то очень вкусного, кажется, мяса, и, как зомби, бреду на него.

В тот момент, когда я делаю первый, несмелый шаг по направлению к источнику аромата, перед глазами проносятся вспышками отрывки вчерашних впечатлений: соревнования, Зоя в моих руках, кружащаяся под голубым небом, костер, шашлык, баня, песни, и… то, как я заползаю на ее постель в пыльной одежде и с твердой уверенностью, что мне там самое место… Боже, как же стыдно…

— А-а! У меня галлюцинации! — Ржет Никита, когда я появляюсь на пороге, сонно потирая глаза. — Вы тоже видите Джастина?

— Да, я вижу.

— Кажется, это он!

— А мы думали, что тебя уже отчислили за ночевку в женской комнате!

Они все дружно хохочут. А я оглядываю их стыдливо. За маленьким столиком сидят парни, в их кружках дымится ароматный горячий кофе, они выглядят бодрыми, выспавшимися и даже одеты во все свежее. Девчонки заняты приготовлением пищи, но это не мешает им поглядывать на меня и хихикать.

Зоя держит в руках нож. На секунду я представляю, как она со злости всаживает его мне в область ниже ключицы, но к удивлению замечаю, что в ее глазах нет упрека. Девушка бросает на меня короткий взгляд, смущенно улыбается и отворачивается к столу. Режет хлеб, ужасно сексуально прикусив губу. А по щекам ее разливается розоватый румянец — самое красивое зрелище на свете, честно.

— Всем привет, — говорю, застенчиво потирая лоб.

И сажусь на свободный стул.

— Привет-привет, брат. — Дима берет чайник и заваривает мне растворимый кофе из пакетика. Перемешивает содержимое ложкой и ставит ближе. — Как ты? Живой?

— Вроде да…

— Хорошо. Приходи пока в себя, скоро начнутся игры.

— Спасибо. — Отхлебываю горячий напиток, и мне сильно обжигает язык. Морщусь. — И за то, что форточку открыли, спасибо тоже.

— Ну, ты нормально тоже — залез вчера, как медведь в малинник.

— Я… — Виновато оглядываю девчонок. — Простите, девочки. Я мало что помню…

— Да все нормально, — смеется Ира, расставляя перед нами тарелки с пастой. — Больше всех досталось Зойке, ты ж ее кровать занял.

Стесняюсь поднять взгляд на Зою. Смотрю на макароны с кусочками мяса, как на последнее спасение и тяжело вздыхаю. Точно ведь помню, как обнимал ее ночью, а на самом деле выходит, что она от меня сбежала, стоило только завалиться на ее постель. Или нет?

Ответа не знаю, потому что Зайка на меня не смотрит — делает вид, что сильно увлечена нарезкой хлеба.

— Ты ж мечтал попробовать тушенку. — Дима дает мне ложку. — Вот, самое походное блюдо — макароны «po-flotski». Туристический вариант.

— Спасибо.

Девочки присоединяются к нам, поэтому приходится немного подвинуться. С улицы уже раздается музыка, возле административных зданий кто-то проверяет микрофон, под окном звонко поют птички. А мы едим, пропитываясь запахом кофе и мяса, сначала в тишине, а потом уже отвешивая друг другу оплеухи и бросая гадкие шуточки. И мне так хорошо, что даже жаль, что вечером придется уезжать.

— А Игорю! Игорю! Та-а-ак не повезло! — Сгибается от смеха Маша.

— Да, расскажи ему. — Просит Зоя.

Мы снова встречаемся взглядами, и я слышу собственное сердце в груди. Как же он хороша с утра, как свежа. С этими убранными в высокий хвостик светлыми волосами, ясными, голубыми глазками и длинными, почти прозрачными, пушистыми ресницами. Просто куколка. Только живая. Моя.

Дима дожевывает кусок и выдает:

— Игорь сегодня утром умудрился сказать Федору Афанасьевичу, нашему завкафедрой: «Отстань, я еще спать хочу!»

Мы ржем.

— Представляешь, сколько крику было! — Хохочет Маша.

— О, так, значит, мне просто повезло, — бормочу я.

— Еще бы! — Зоя смеется. — Он так орал, что оставил там весь негатив, и сюда уже пришел расслабленный и добрый.

— Хорошо, что мы не заняли тот домик… — Выдыхаю с облегчением.

И наш завтрак затягивается еще на добрых полчаса.

Весь новый день на базе пролетает как в сказке. Игровые виды спорта, теплое солнце, много смеха, приятная усталость и сладость победы.

Мне никто не задает вопросов по поводу прошедшей ночи. И с Зоей мы об этом тоже не говорим. Что-то такое витает между нами, и это невозможно не замечать. Мы оба словно чувствуем необходимость поговорить, но так и не решаемся, чтобы все не испортить. У нее бойфренд, у меня неизбежный отъезд через несколько месяцев. Стоит ли переходить черту, из-за которой уже не будет возврата? Стоит ли оно того и не окажется ли банальным влечением, которое разрушит наши только установившиеся дружбу и взаимопонимание?

И мы молчим. Откладываем момент разговора снова и снова. Точно ходим по краю. Наши волнение, тревога, эмоции, они в воздухе электричеством, они искрами во взглядах друг на друга, они огнем в прикосновениях. Они есть, но мы старательно делаем вид, что их не существует.

Я забиваю гол за голом в игре, потому что знаю, если победим, она будет рядом, будет радоваться вместе со мной. Мы сможем обняться у всех на виду, и это не будет преступлением.

Даже если это объятие чуточку крепче дружеского, даже если оба знаем, что в этот миг мы замираем и перестаем дышать. Даже если это на самом деле интимнее, чем кажется со стороны, и нам больно отпускать друг друга. Мы все равно отступаем назад. И это становится настолько невыносимым, что раздирает меня изнутри и требует выхода.

— Что это будет? — Спрашиваю, придвигаясь.

Мы с ней вдвоем на маленькой кухоньке. Ребята накрывают стол во дворе. Зоя чистит большим ножом картофелину.

— Жареная картошка. — Отвечает она.

— Это как?

Ее взгляд торопливо блуждает по моему лицу. Мое волнение готово перелиться через край. Так не смотрят на того, кто безразличен. Так заглядывают в самую душу.

— Сейчас почистим ее, порежем длинными такими ломтиками, тоненько. — Зоя трясет головой, будто отгоняя от себя какие-то мысли. — Она не должна быть влажной, тогда хорошо прожарится, и у нее будет вкусная корочка.

— Помогу тебе, — беру картофелину и свободный нож.

Ни черта не соображаю, как нужно ее чистить и с чего начать.

— Не порежься. — Мягко говорит она.

В ее улыбке столько доброты и искренности, что мне немедленно хочется сграбастать эту девчонку в охапку и задушить в своих объятиях.

— Вот так. Да. — Зоя следит за каждым моим движением, подсказывает, одобрительно кивает. — Только не срезай так много.

Когда картофель вымыт и подсушен, мы вместе разогреваем на плитке сковороду, наливаем в нее растительное масло.

— Первый раз ждем подольше, — говорит она, когда картофельные палочки уже засыпаны в сковороду и начинают громко шипеть, — чтобы хорошо зажарились. — Закрывает прозрачной крышкой. — Переворачивать нужно как можно реже, в этом весь секрет, иначе она превратится в пюре. В середине процесса добавим порезанный лук, а вот соль в конце.

Мы сидим на стульях плечом к плечу. Наблюдаем за жаркой картошки, будто это самое важное на свете действо. Никто из ребят за все время приготовления так и не заходит в домик. Они словно тоже чувствуют, что нам хочется побыть вдвоем. Повторяю названия продуктов на русском, и мы смеемся. А мне ужасно хочется взять ее руку в свою. Но я этого так и не делаю.

Бред, конечно. Ничто и никто не помешает мне сделать это, если захочу. Но ощущение того, как ломает все тело, как выворачивает душу наизнанку, весь этот кайф на грани боли от невозможности дотронуться до нее — это тоже своего рода изощренное удовольствие. И мы хотим испить его до дна.

Наш последний ужин на природе, сборы, обратная дорога в автобусе — все это тоже отрывает от реальности напрочь. Прощаемся с ребятами, топаем вдвоем от остановки с заметно облегченными сумками. Мы покусаны комарами, потрепаны, покрыты пылью и совершенно счастливы.

Пока в моем кармане не начинает звонить телефон.

— Походные принадлежности в подарок за первое место — это сильно, — смеюсь я, выуживая смартфон.

— А вот мой папа был бы доволен, — хихикает Зоя, покачиваясь на бордюре.

Это ее любимая привычка — идти по бортику, быстро переставляя ножки и рискуя потерять равновесие.

— Надо же, — выдыхаю я, заметив, что на экране высветилось «Отец». Нажимаю «Ответить». — Да?

Голос отца как всегда сух и строг:

— Здравствуй, сын. Наконец-то я смог дозвониться.

— Привет.

После недолгой паузы:

— Как ты там?

Отличный вопрос для того, кто не интересовался моим самочувствием около месяца.

— Прекрасно.

Он прокашливается.

— В общем, к делу. Я переговорил с Фло, — его голос прерывается помехами, — и принял решение.

— Какое же? — Усмехаюсь.

Подхватываю Зою за руку, едва она покачивается влево. По телу тут же разливается приятное тепло.

— Я согласен, чтобы ты вернулся. Думаю, выводы сделаны, наказание пошло тебе на пользу, и ты станешь намного сговорчивее.

— Эм… — Воздух застревает у меня в горле. — Что?

— Пришло время признавать и исправлять свои ошибки, Джастин. Я позволяю тебе вернуться и поступить по-мужски. Так что не дури. — В его голосе столько же доброжелательности, сколько фальши у кассира в фаст-фуд забегаловке. — Билеты оплачены, собирай вещи и вали из этой дыры.

— Нет, — мне приходится перевести дыхание, — я не хочу, пап.

— Я даже слушать это не буду. — Громыхает отец. — У тебя было достаточно времени, чтобы подумать о своем поведении и сделать выводы, Джастин Реннер! Конец сезона в самом разгаре, на носу подготовка к новому, а тебе еще нужно набрать прежнюю форму!

— Послушай, отец… — Хмурюсь я.

— Мы это уже проходили, и я отнесся к тебе благосклонно, так будь же теперь благодарен, сын! Хватит трепать мои нервы и заставлять нервничать свою девушку. Мы все стараемся только для тебя!

— Нет. Я…

— Не хочу это слушать! — Он шумно выдыхает в трубку. — Билеты заказаны, разговор окончен. Следующий состоится уже здесь, когда ты признаешь свои ошибки и решишь взяться, наконец, за их исправление. Не трать впустую время, это твой последний шанс.

Слушаю тишину и тупо пялюсь на погасший экран.

Мой мир с треском рушится, ставшая привычной жизнь делает новый, опасный кульбит. Может, он прав и стоит воспользоваться его «позволением» вернуться домой? Если это последний шанс, и если все мои действия были ошибкой?

А что если я рискую своим будущим, своей спортивной карьерой, учебой в престижном Университете ради глупого желания сделать все наперекор родителям? Что если это просто затянувшийся подростковый бунт, и пора положить ему конец?

— Все в порядке? — Спрашивает Зоя, спрыгивая на асфальт и отпуская мою руку.

— Да. — Так и не решаюсь сказать ей правду.

Прячу взгляд и замолкаю на время. Наконец, мы подходим к дому и входим внутрь. Едва успеваем снять обувь, как к нам спешит ее мама:

— Привет!

Вероятно, она спрашивает, как все прошло, потому что Зоя отвечает односложно, а женщина улыбается в ответ. Но следующие несколько фраз, брошенные ею в сторону дочери, вдруг заставляют ту взволноваться не на шутку.

На Зое лица нет, она бледнеет, спешно стягивает обувь и бросает на пол сумку.

— Что такое? — Интересуюсь я. — Что-то случилось?

— Нет, — она пытается изобразить улыбку, но у нее ничего не выходит. Во взгляде Зои вина, раскаяние и неловкость. — Слава звонил, потерял меня. Я… нужно ему позвонить.

И убегает наверх с такой скоростью, что мной невольно овладевает ярость.