Глава 18

Джастин

На секунду я прерываюсь, чтобы посмотреть на нее. Мою самую любимую девочку во всей вселенной. Загадочную и совершенно простую. Сильную, красивую, искреннюю, трогательную. Такую же удивительную, как и всё, что меня здесь окружает.

Держу ее лицо в ладонях и не могу отдышаться. Эти глаза сияют ярче, чем звезды на небе, и в них хочется смотреть вечно и никогда не прерываться. Сколько же времени было потеряно зря, пока мы набирались решимости признаться в чувствах и в первую очередь самим себе? Столько дней… Часов, минут… вот таких простых и важных мгновений, за которые можно жизнь отдать.

— Джастин, — часто дышит Зоя.

— Молчи!

Притягиваю ее голову к себе, зарываюсь пальцами в волосы, целую с новой силой. Сначала совсем невинно, потом просовываю язык между ее губами, обжигаюсь, чувствую блаженство. И ураган между нами взвивается с новой силой.

Мне нравится, как она едва слышно стонет, как подается мне навстречу всем телом. Прикусываю ее нижнюю губу, прикасаюсь к полыхающим жаром любимым щекам своими ладонями. Кровь вскипает от возбуждения, и между нами трещит электричество, сыплются молнии. Это можно продолжать вечно, но я почти задыхаясь, делаю над собой огромное усилие и отстраняюсь.

Мне очень нужно видеть ее глаза. Нужно знать, что моя Зайка не передумала. Что не казнит себя за то, что мы сделали. Потому что, если она считает это ошибкой, то я не переживу этого никогда. У меня сейчас такое состояние, что хочется кричать о том, что мы теперь вместе на каждом шагу. Ведь мы же вместе? Да?

Зоя шумно сглатывает и смотрит на меня. Вижу в ее взгляде оторопь. Она сама в шоке от того, что только что произошло. Но ее растерянность не имеет ничего общего с раскаянием. Это счастье, живое, большое, искреннее, ничем не замутненное счастье от близости, которая переплела нас в этом поцелуе.

Прижимаюсь лбом к ее лбу. Жадно глотаю воздух и еле сдерживаю смех — мне чертовски хорошо, я забалдел. Не хочется разговаривать, хочется целоваться еще и еще. Кайфовать, чувствовать, как кружится голова. Вдыхать запах, касаться кожи, насыщать друг друга энергией до острого, яркого пика страсти, когда перестаешь что-либо соображать.

— Джастин, — клянусь, она прекрасна в своей нерешительности.

Смотрит на меня так, будто сейчас заплачет. Нежно, осторожно проводит пальцами по щеке, затем спускается к шее. Медлит. Будто сказать что-то хочет и боится все испортить. Будто ей так больно это сделать, что даже руки сводит.

— Что? — Спрашиваю по-русски.

Мне хочется, чтобы она мне доверяла. Потому что все это — из-за нее, все благодаря ей. Я — здесь, я остался, и я борюсь каждый день. И ничего бы этого не было без ее присутствия в моей жизни.

Зоя должна знать, что может на меня полагаться.

— Зачем мы…? — Она не договаривает. Слезы и паника застывают в ее глазах. Девушка наклоняет голову набок и смотрит на меня, изучая глазами цвета утреннего неба. Весь воздух разом выходит из ее тела. — Что теперь будет?

Глупенькая моя Зайка.

— Не нужно переживать. — Убираю волосы с ее лица. — Все будет хорошо. Обещаю.

— Ничего не может быть хорошо. — Зоя мучительно содрогается, она будто не в силах вздохнуть.

Мое сердце трепещет, подскакивает в груди.

— Почему? — Прижимаю ее еще крепче к себе и любуюсь. Такая нежная под моими пальцами. Безупречная. Смотрю на ее блестящие губы и представляю, как буду касаться их всякий раз, как увижу. Каждый божий день…

— Ты все равно уедешь. — Торопливо шепчет она.

Как приговор выносит.

Уголки моих губ ползут вверх в улыбке:

— Но ведь это будет не сегодня и не завтра.

Ее взгляд мгновенно проясняется. Рот приоткрывается на вдохе, лицо разглаживается, плечи расправляются. Понимаю, что такой ответ не принесет полного облегчения, но это уже первый шаг к пониманию того, что мы не обречены и еще можем найти какой-то выход.

— У нас есть немного времени… — Словно сама с собой размышляет девушка.

Один удар сердца. Второй. Меня обволакивает запах жасмина и розы. Ветер теперь пахнет Зоей и ее парфюмом. И это ночное небо тоже. Мы все теперь повязаны этими простыми словами, полными надежды.

— Ты хочешь быть со мной? — Спрашиваю, сделав глубокий вдох.

— Да. — Отвечает она.

И больше мне ничего не нужно. Наклоняюсь, мы оба открываем губы, прикасаемся языками, чувствуем вкус друг друга, и мир вокруг нас взрывается тысячами ослепительно ярких огней.

Зоя

— Что происходит? Ты куда? — Останавливает меня Маша на выходе из клуба.

У меня на плече сумка, в руках две куртки — своя и Джастина.

— Я ухожу.

— Все нормально? — Подруга перехватывает мою руку, крепко сжимает. Буровит меня взглядом.

— Да. — Киваю.

— Что-то непохоже. — Оглядывает одежду в моих руках и продолжает вкрадчиво: — Точно все в порядке?

Устало вздыхаю.

— Да, Маш. Все хорошо. Просто нам нужно уйти. Поговорить, и все такое…

— Ладно. — Она медленно разжимает пальцы. — Значит, я могу быть спокойна, и Джастин будет с тобой?

— Да.

— А то Дима мне какие-то страсти рассказывает, что он чуть Игоря не прибил.

— Угу. — Я вдруг вижу Вику недалеко от гардеробной и перехожу на шепот: — Завтра все объясню, мне пора.

Маша оглядывается, ловя мой взгляд.

— Ты из-за нее, что ли, уходишь?

— И да, и нет. — Признаюсь.

Не хотелось бы, чтобы Слава узнал о нас с Джастином от кого-то еще. Странно, вообще, что эта мымра тут ошивается. Не хватало еще того, чтобы она следила за нами. Хотя одежда американца в моих руках весьма красноречиво говорит о том, с кем я ухожу. Да и та сцена с Игорем ясно дала понять, что между нами нечто большее, чем просто соседство. Но я должна первой признаться Славе, и для меня это очень важно.

— Я хочу все узнать первой! — Шепчет Маша мне на ухо и отходит назад.

— Обязательно, — обещаю.

Наверное, у меня все на лице написано. Трудно скрыть счастливую улыбку, когда твое сердце поет от любви.

Выхожу, оглядываю темную улицу. Никого. Сворачиваю направо и натыкаюсь на Джастина, навалившегося на стену.

— Твоя куртка. — Бросаю ему одежду, и взгляд выхватывает окровавленную ладонь в свете фонарей. — Черт, все промокло. — Хватаю его руку. — Дай, посмотрю.

Он улыбается так, словно его и не беспокоят боль и повязка из бумажных полотенец, промокшая насквозь.

— Ты так сексуально ворчишь, — мурлычет Джастин, пока я снимаю бумагу и бросаю в мусорное ведро на краю дороги. — Интересно, мы с тобой на русском будем ругаться или на английском? Или каждый на своем?

— Держи. Не сжимай пока. — Достаю из сумки духи, брызгаю ему на ладонь и перевязываю сверху платком. Обматываю и делаю узелок с тыльной стороны ладони. — Вот так. А дома поменяем.

— Думаю, ругаться лучше по-русски, а в любви признаваться на английском. — Продолжает рассуждать он.

— Нет! — Восклицаю я, пока Джастин помогает мне надеть куртку.

— Да! — Заявляет он на русском.

— Нет! — Тоже перехожу на родной язык.

— Да-а-а!

Беру его за руку.

— Почему? — Смотрю в глаза.

— Па-та-муш-та! — Ржет американец.

— Кто тебя научил такому? — Смеюсь я. — Хотя, не надо, не говори. Дима?

— Да. — Довольно кивает он. — «Почему? Па-та-муш-та!» — Переходит на английский. — «Всегда отвечай так, и от тебя отстанут»

Прижимаюсь к его плечу.

— Поймаем такси? — Предлагаю. — Я боюсь, что ты с непривычки простынешь на таком холоде.

— Ты знаешь, какой я? Чтобы я? Простыть? — Хмурит брови Джастин. — Никогда!

Разворачивает меня к себе и крепко целует. Его губы… ммм, они невероятно сладкие и мягкие. Руки сильные, большие. В их объятиях так приятно быть маленькой и хрупкой. А запах мужчины, а точнее пота смешанного с его парфюмом, возбуждает так остро, что все мое тело вдруг начинает дрожать.

С трудом отрываюсь от него, вытягиваю руку и голосую. Возле нас тут же останавливается новенький желтый автомобиль. Садимся на заднее сиденье.

— Лучше в тепле. — Смотрю на Джастина, уперев подбородок в его предплечье. — У тебя ведь еще товарищеский матч на следующей неделе. Болеть нельзя. У нас, в России, в такое время года нужно одеваться теплее.

Он берет мою руку и переплетает наши пальцы.

— Хорошо, что это, наконец, случилось. — Улыбается. — Я и Ты.

Мне нравится прикосновение его руки. Оно теплое. Сильное.

— Зачем ты напал на Игоря? — Усмехаюсь.

— Ты хотела, чтобы я просто стоял и смотрел на вас?

Пожимаю плечами.

— Никогда не видела тебя таким.

Джастин улыбается. Его улыбка — самая очаровательная на свете.

— Я тебе таким не нравлюсь?

Хихикаю.

— Просто не ожидала.

Парень смотрит на меня своими пронзительными синими глазами.

— Мне не понравилось его поведение. Он смотрел на тебя, трогал.

Удивленно распахиваю веки.

— Да не было же ничего такого! Игорь — мой одногруппник, мы просто болтали.

Джастин слегка напрягается и сжимает мою руку:

— Оу, я увидел, как он к тебе лапы тянет, и это привело меня в дикое бешенство!

— Ты, вообще-то, с Викой туда пришел. — Напоминаю я.

— Это было ошибкой. — Свободной рукой он ударяет себя в лоб. — Думал тебя позлить, ведь ты меня так легко отправила к ней тогда. Отказалась от меня! — Хмурится. — Но, клянусь, у нас с ней ничего не было. Я просто хотел, чтобы ты немного приревновала. Глупо, конечно. Зато теперь я знаю, что русские девушки не ведутся на это. Прости-и меня.

— Я подумаю. — Коварно улыбаюсь.

— Вот ты какая! — Джастин толкает меня в бок.

— Да-а.

Получаю смачный поцелуй в щеку.

— Американец? — Вдруг спрашивает тучный водитель, оборачиваясь.

— Да. — На чистом русском отвечает мой спутник.

И мы смеемся, прижимаясь друг к другу еще ближе.

— Куда мы, кстати? Уже домой? — Интересуется Джастин, пытаясь разглядывать ночные улицы.

— Ты ведь знаешь, у меня есть одно важное дело, которое нужно сделать в первую очередь. — Говорю с горечью в голосе и тяжело вздыхаю.

— Мне жаль, что тебе приходится проходить через это. — Он замолкает и до боли стискивает мою ладонь. — Но как же я рад тому, что это будет твой последний разговор с ним. Думал, с ума сойду всякий раз, когда ты ему звонила.

Мне хочется провалиться, исчезнуть.

— Нужно собраться с силами. — Шепчу.

— Прости, представляю, как это тяжело. — Его пальцы поглаживают мою ладонь.

— Очень. — Признаюсь.

Горячие губы Джастина касаются моего виска.

— Я буду рядом.

Закрываю от удовольствия глаза:

— Знаю.

Когда мы выходим из машины, видим, что свет в доме горит. С досады прикусываю губу. Меня не беспокоит, что родители увидят нас выпившими или почувствуют запах спиртного, мне жалко, что Джастин не поцелует меня со всей страстью, на которую только способен, перед тем, как я войду в свою комнату и позвоню Славе.

Слава… Это имя звучит в голове, как звук из прошлого. Оно для меня ничего уже не значит. Но я все еще человек. И мне очень жаль, что я собираюсь причинить боль другому человеку.

— Привет, привет! — Отзываются мама с папой.

Они сидят возле телевизора в напряженных позах и внимательно смотрят на нас. Я понимаю, с чем это связано. Еще года три назад они считали меня совсем малюткой и, если отпускали куда-то, то просили быть все время на связи и не возвращаться позже десяти часов вечера. Потом, когда Степа безбашенными поступками перетянул на себя всё их внимание, мне было позволено гулять до полуночи, а по возвращению они тщательно проверяли, не пила ли я алкоголь (и типа незаметно обнюхивали — вдруг курю).

Потом появился Слава, и папа долго не мог смириться, что его девочка уже выросла. Выпивка и курение уже не казались такими страшными проблемами, как половые отношения с парнем, который на год старше меня, и их возможные последствия. Очень долго отец следил за каждым моим шагом, контролировал наши встречи со Славой и даже «будто бы случайно» врывался несколько раз в мою комнату в самый неожиданный момент — так ему тяжело было принять неизбежное взросление дочери.

И вот теперь они оба — мама и папа, сидят на диване, сложив руки на коленях, и совершенно явственно сдерживают сильнейшее желание вскочить и проверить, все ли со мной в порядке. Думаю, единственное, что их сдерживает — это присутствие в доме постороннего и то, что я все еще твердо стою на ногах и не выгляжу пьяной.

— Привет, — говорю, улыбаясь.

Мне кажется, что все мое лицо светится от поцелуев Джастина. И если поднести ультрафиолет, то можно даже сосчитать количество отпечатков его губ на моей коже.

— Как дела, сэр? — Американец скидывает обувь. — Мэм?

Они заметно веселеют, удостоверившись, что мы в порядке. Папа, наверное, еще и спокоен, что я была не одна — меня было кому проводить до дома. Ох, мне его даже жалко: как скоро он обо всем догадается? И что тогда будет?

— Все хорошо. — Мама добавляет звук на телевизоре. — Вот смотрим… — Поворачивается к экрану. — Музыкальный канал…

— Как погуляли? — Спрашивает отец.

— Все было замечательно. Выступление просто шикарное. — Снимаю обувь, куртку. Нехотя отдаю ее Джастину и позволяю повесить на крючок. Каждое его прикосновение к моей коже отзывается ударом тока. Боюсь, что родители что-то заподозрят, но еще больше внимания привлекать не хочу. — Мам, ты не поможешь Джастину обработать руку? Он нечаянно порезался. А я пока позвоню Славе.

— Ох, что же случилось? Как так? — Причитает она, подскакивая и бросаясь к шкафу на кухне.

— Да, ерунда. Я так и не поняла, как он умудрился.

Объясняю Джастину на английском, что мама ему поможет, робко улыбаюсь и иду наверх.

Около пятнадцати минут у меня уходит на то, чтобы унять сердцебиение и прийти в себя. Для начала переодеваюсь. Стираю макияж и убираю волосы в хвостик, чтобы минимально раздражать Славу своим видом. Сажусь за стол, открываю крышку ноутбука и молча наблюдаю, как он загружается.

«Прости. Прости меня, пожалуйста. Так вышло. Нам нужно расстаться»

Нет.

«Слава, мы расстаемся, потому что у меня появился другой»

Нет.

Как, вообще, можно сказать такое человеку, который тебя любит? Как можно просто взять и разбить его сердце всего парой фраз? Это так жестоко, невыносимо…

Но скрываться, прятаться, позволить своим чувствам испачкаться во лжи измен и всей этой грязи — никогда. У меня к Джастину не просто влечение, это гораздо большее. И это что-то настолько огромное, всеобъемлющее, непостижимое, что, кажется, без него не получится даже дышать. Только рядом с ним я могу чувствовать себя живой и счастливой, чего никогда прежде со мной не случалось.

Захожу в программу и вижу, что Слава и сам уже пытался мне позвонить несколько раз. Глубоко вдыхаю, выдыхаю, прислушиваюсь к тишине в коридоре, тру ладонями лицо, выпрямляюсь и опускаю руки на колени.

«Сколько не оттягивай, шаг этот не станет проще. Это в каком-то смысле убийство, ведь ты наносишь, возможно, непоправимый удар по человеку. Но неизбежно, и принесет только пользу вам обоим. Ты больше не будешь задыхаться в чувстве вины, а он переживет и будет свободен и открыт для новых чувств»

Нажимаю на кнопку вызова и съеживаюсь. В груди ноет, давит, болит. Дыхание перехватывает.

Наконец, на экране появляется нечеткое изображение. Полутьма, задернутые наспех шторы, через которые просачивается полоска дневного света. Непривычные зеленые стены, белые круглые часы на стене. Лица Славы не видно. Он сидит за столом, и камера захватывает только его плечо и половину головы, прикрытой ладонями.

Слышу его дыхание. В животе у меня все сжимается. Что-то не то, определенно не то. Слава дышит рвано и шумно. Сотрясается всем телом. И я не могу понять, что происходит.

— Слава? — Мой собственный голос кажется далеким и чужим.

Медленно. Очень медленно он убирает руки от лица, и мне приходится наклониться ближе, чтобы убедиться — это действительно он. Смотрит на меня так, будто видит насквозь. Разглядывает слишком пристально, с прищуром. И мне не нравится, как его глаза блестят злым огоньком.

— Слава? — В упор смотрю на него, хотя очень хочется отвести взгляд. Сглатываю. — Привет.

Молчит. Продолжает смотреть, не моргая.

Ничего. Я тоже умею подолгу молчать.

Но сейчас это делать труднее: в горле пересохло, по телу бегают мурашки, и мне очень страшно. Тихонько выдыхаю, будто сцеживая из себя весь воздух по капле, и складываю руки на груди. Встряхиваю волосами и наклоняю голову. Нужно хоть что-то делать, чтобы выдержать этот взгляд.

Мы словно понимаем друг друга без слов.

Он знает, что я знаю, что он знает.

И это просто битва характеров. Задача Славы — унизить меня одним взглядом, растоптать, уничтожить. Моя — не сломаться. Выстоять.

Но ему надоедает первым. Он откидывается на спинку кресла и изображает гримасу отвращения:

— Ты спишь с ним.

Я хмыкаю. Такой поворот меня забавляет. Ждала всего, чего угодно, но не нового представления с плохим актером в главной роли. Беда Славы в том, что он обычно думает, что блистает в оглушительной драме в роли какого-нибудь Бернара или Отелло, но на самом деле его уровень — дешевый Аль Капончик, много пафоса, и ничего настоящего.

— С кем? — Интересуюсь сухо.

— Ты зна-аешь. — Он вздергивает бровь.

Луч света падает на его лицо и мне на секунду кажется, что я вижу синяк у него под глазом.

— С кем, Слава? — Мне не до шуток, но я почему-то улыбаюсь.

— С Джастином, конечно. — И Слава придвигается к монитору.

— Я не знаю, почему ты так решил. — Улыбка слетает с моего лица, уступая место горечи. — Мы дружили. Жили вместе, в соседних комнатах, но не спали.

Его, похоже, очень веселит услышанное.

— Ты уверена в этом? — Ухмыляется он.

— Может, есть люди, которые не знают, с кем спят, но я не из таких. — Выпрямляюсь. — Слава, мне нужно кое-что сказать тебе. Я решила, что так будет честнее…

— Почему тогда, твою мать, какая-то баба пишет мне, что ты спишь с ним?! — Орет он так громко, что встроенные динамики отзываются шипением на самых высоких нотах.

Резкий удар кулаком по столу довершает фразу.

— Слава…

Между нами всего пару десятков сантиметров, на самом деле — много километров. Мои руки тяжелеют от желания дотронуться до его плеча, чтобы успокоить, но это невозможно. Поднимаю руку. Опускаю. Поднимаю, сжимаю пальцы в кулак и подношу ко рту. Всхлипываю.

— Это правда?! Да?! — Рычит он, надвигаясь и заполняя собой весь экран.

— Нет, но…

Договорить не дает. Вскакивает и начинает, как обезумевший, громить все, что попадается под руку. Втянув голову в плечи, наблюдаю, как на пол летят бумаги, книги, клавиатура. Через секунду достается мусорному ведру: Слава пинает его с такой силой, что оно подлетает в воздух и переворачивается. Толчок, удар кулаком, и кресло на колесиках отъезжает к противоположной стене. Несколько жестких пинков достается и ему.

— Слава, успокойся, выслушай меня, пожалуйста! — Прошу.

Но этот псих подлетает к компьютеру, склоняется над монитором и до хрипоты орет:

— Сука! — Изображение трясется, заставляя мое сердце сжаться под ребрами. — Что ты со мной делаешь? Чертова сука! Дрянь! Что ты… Вот же потаскуха! Что мне теперь делать?! — Искривленное злобой лицо упирается в экран. — А?! Бросить всё? Ехать домой?

— Что с твоим лицом, Слава? — Спрашиваю тихо.

Теперь кровоподтеки с обеих сторон на щеках, скулах, висках видны отчетливее.

— Мерзкая тварь… — Он смеется и плачет. Качает головой. — Как ты могла, Зойка? Что ж ты за шкура такая, а? Неблагодарная! Я только за дверь, а ты под этого америкоса!

Меня тошнит. Мне стыдно за него.

— Слава… — С трудом проталкиваю слюну в горло. — Послушай меня. Все складывается так, что я хочу, чтобы ты узнал об этом от меня. — Чувствую, как горячие ручейки бегут по моему лицу и всхлипываю. — Ничего не было, Слав. Но это не всё. Потому что…

— Что ты сделала с нами, Зоя? — Ревет он, будто раненый зверь. Картинка на ноутбуке скачет, потому что Слава обхватил монитор руками. — Я тебе верил, а ты ноги перед ним раздвинула!

Я вижу, как сжаты его челюсти, как напряжено лицо. Он на грани, но по-прежнему не пытается выслушать меня.

— Слава.

Отмахивается.

— Нет! Всё! Я тебя не прощу! Ты мне такая не нужна! После него! Использованная! Грязная, конченая тварь…

— Не нужно, Слав. — Вытираю ладонями лицо. — Я не люблю тебя, слышишь? Люблю другого. — Инстинктивно отклоняюсь назад, боясь новой вспышки гнева, но он смотрит на меня задумчиво, словно не верит. — Обманывать тебя не собираюсь, поэтому говорю прямо: я буду с ним. Прости меня, пожалуйста.

— Простить? — Слава смотрит на меня брезгливо, будто перед ним падаль, а не живой человек. — Кого? Тебя?!

— Можешь не прощать. Твое дело. — Я дарю ему улыбку, полную светлой грусти. — Я просто хотела быть честной с тобой.

Слышу оглушительный рев, мат, картинка скачет, а затем исчезает совсем. Связь обрывается. Похоже, он швырнул компьютер на пол.

В голове у меня что-то громко щелкает, все тело дергается, как от удара хлыста. Нет облегчения, чувства освобождения. Есть шок, стыд, вина, грязь и боль, от которых хочется отмыться. Подтягиваю колени к груди и долго сижу, обхватив их. Смотрю в пустоту, не реагирую на трель мобильного, просто дышу, тихонько и осторожно, чтобы ненароком не разорвалось сердце.

Когда все звуки в доме стихают, осторожно встаю.

Обессиленно плетусь в ванную, ступаю осторожно, будто по стеклам иду. Закрываюсь там, забираюсь под душ, включаю воду и запрокидываю голову назад. Долго поливаю себе в лицо в попытке смыть прошлую жизнь со всеми воспоминаниями и неприятностями. Смываю то, что считала крепкой дружбой и удачными отношениями, то, что считала любовью и уважением. То, что превратилось со временем в сухой завядший цветок. И от чего я так вовремя избавилась.

Стою под душем долго. Обжигаю холодной водой все, что выгорело внутри меня дотла. Закрываюсь от боли и обидных слов, не позволяю проникнуть им в свое сознание. Это все не обо мне. Я не такая. Не заслужила этого. Никто больше не будет так обижать меня. Не будет терзать.

Я достойна того, чтобы быть счастливой.

Поэтому выключаю воду, вытираюсь и иду к себе в комнату. Гашу везде свет. На цыпочках снова выхожу в коридор, прикрываю дверь как можно тише и замираю. Слушаю безмолвие, не прерываемое ни единым звуком, и медленно делаю шаг. В полнейшей темноте. Еще шаг. Еще один. Останавливаюсь у заветной двери и снова слушаю. Тишина накрывает дом густым, плотным покрывалом. Не слышно даже шума машин с улицы.

Мягко надавливаю на дверь пальцами, и она поддается. Отъезжает внутрь комнаты без скрипов или шорохов. Внутри тоже темно и тихо. Только мое сердце гремит, раскачивая ночное спокойствие, словно хлипкую лодку.

Отступать некуда. И незачем. Обрываю все, что держит меня в прошлом одним решительным шагом. Вхожу и аккуратно прикрываю за собой дверь.