Глава 25
Джастин
В это необыкновенное утро я просыпаюсь раньше обычного. Еще не глядя в окно, предчувствую что-то удивительное и… не ошибаюсь. Там, за стеклом, белые частички неба тихо опускаются на землю. Все вокруг укрыто пушистым ковром, во дворах белым бело: дороги, клумбы, скамейки, крыши домов искрятся белым серебром на утреннем солнышке. Даже головные уборы редких прохожих покрыты снежным пухом!
Первое, что я испытываю — это дикий восторг. Недолго думая, раскрываю створки окна, впуская в дом неповторимый запах свежего снега. Клянусь, это не похоже на то, что я видел в горах. Даже пахнет по-другому, какой-то свежестью, приближающейся зимой, стужей. От этой чистоты и морозности кружится голова.
— Уау…
Вытягиваю руку и, как ребенок, ловлю ладонью кружевные снежинки, кружащиеся в воздухе, как в белом вальсе. Те ложатся на кожу невесомым перышком и тут же тают от моего дыхания. Смотрю завороженно, выдыхаю, смеясь. Это потрясающе! Действительно волшебно!
— Что там? — хрипло спрашивает Зоя.
Заметив, что окно открыто, она кутается в одеяло.
— Снег. Первый снег, Зайка!
Не могу больше сдерживаться. Захлопываю окно, быстро натягиваю штаны и выбегаю из комнаты. Несусь вниз. Мне хочется поскорей увидеть его и почувствовать. На ходу запрыгиваю в ботинки, распахиваю дверь и выбегаю во двор.
— Уау-у… Нет, уау-у!!!
Это сказка. На улице очень светло. Глаза слепит от большого количества белого цвета.
Задрав голову, наблюдаю, как сверху валят пушистые хлопья. Снежинки крупные и красивые. Их миллиарды и у каждой свой, уникальный узор. Они опускаются на мое лицо, чуть пощипывая, и застревают в ресницах. Открываю рот и ловлю их языком. Пробую на вкус, но они так малы, что почти ничего не чувствую. Снег хрустит и скрипит под ногами, ботинки почти полностью тонут в белом покрывале, а я радуюсь, как последний болван.
— Джастин! — Зоя выбегает из дома в спортивном костюме и наспех накинутой парке. — Ты почему раздетый выбежал?
Протягивает мне куртку, шапку, перчатки.
— Ты видишь? — Спрашиваю. — Видишь это?!
Впервые я так впечатлен, что даже не мерзну. Но все равно послушно надеваю теплую одежду.
— Вижу, — улыбается она, застегиваясь. — У нас снег лежит целых полгода. Тебе еще надоест.
— Как это может надоесть? — Изумляюсь я.
Застегиваю куртку, собираю с земли белую мокрую кашицу и разминаю в руках. Ого, да из нее можно лепить снежки.
— Первый снег обычно сразу тает. — Говорит Зайка.
Она тоже поднимает с земли ком снега и катает комок.
Мне нравится, как она выглядит в повернутой набок шапке, небрежно обмотанном вокруг шеи длинном вязаном шарфе, в спортивных штанах, гармошкой нависающих над ботинками. Простая, очаровательная, уютная.
Бам! Мне прилетает снежком в плечо.
— Ах, так! — Стреляю в нее своим комком, но Зоя ловко уворачивается.
Так нечестно! Эти русские и в метании снежков натренированы!
Не сдаюсь. Леплю все новые и новые комки и швыряю в нее. Зайка звонко хохочет, закидывая меня снежками. Я чувствую ледяное покалывание на руках, на шее и уже за воротом куртки, но такая мелочь вряд ли меня остановит. Мы ведем бой до тех пор, пока оба со смеху не плюхаемся прямо в снег. Лежим на спинах, любуясь первозданной белизной, красотой и друг другом, конечно же.
— Благодаря тебе я тоже поняла, как это красиво. — Она забирается на меня сверху и убирает замерзшими пальцами колкие снежинки с моего лица.
Обхватываю ее за талию. Тянусь губами, и девчонка целует меня в ответ. Мысленно представляю, какой восторг ее захватит, когда она впервые увидит океан. Вот так же, как я сегодня, будет, захлебываясь от восторга, ловить ртом соленые брызги волн и распускать волосы, чтобы калифорнийское солнце обласкало их своим жарким светом от корней до самых кончиков.
— Мама с папой смотрят. — Смеется Зоя, продолжая целовать мои губы, замерзший нос, щеки.
Вижу в окне обнявшихся родителей девушки.
— Эй, Мистер и миссис Градов, — машу им рукой в попытке подняться, — доброе утро!
И падаю обратно. Я побежден. Меня сразили наповал. Лежу несколько секунд неподвижно, смотрю в бело-голубое небо, продолжающее осыпать нас снежинками, и таю от поцелуев. А потом с диким рыком набрасываюсь на мою Зайку. Беру ее в тугой захват, переворачиваю на спину и, оказавшись сверху, начинаю кусать, грызть, целовать.
Она хохочет, как от щекотки. Визжит на весь двор так, что даже сонный сосед выглядывает из окна своего дома, чтобы проверить, все ли в порядке. Он машет нам в знак приветствия и показывает кружку с кофе, предлагая угостить ароматным напитком.
— Доброе утро, — киваю я и отрицательно мотаю головой. — Нет, спасибо.
У меня свое лакомство. И оно извивается подо мной, моля о пощаде.
— Ррргггх! — Рычу я, покусывая ее шею.
И смеюсь, игнорируя попытки Зои вырваться.
Все заканчивается страстным поцелуем на виду у всех. Когда ее холодные ладони касаются моих щек, а сладкие губы отвечают на бесцеремонное вторжение встречными движениями, чувствую себя настоящим везунчиком.
Ни деньги, ни карьера не могут принести такого удовлетворения. Если кто-то когда-то скажет обратное — не верьте ему!
Ты нужен. Ты уверен, что тебя любят. Ты просто держишь ее за руку, и все остальное уже не важно. Вот это и есть счастье.
Ослепительно яркий момент, от которого захватывает дух. Всего лишь искра, но из сотен таких частиц, которые ты можешь хранить в своем сердце, и складывается потом свет, который греет тебя всю жизнь.
Оборачиваюсь на стук в окно. Дядя Миша показывает на часы. Напоминает, чтобы мы поторапливались на учебу.
— Разве занятия не отменят? — Интересуюсь.
Глаза Зои блестят. Я вдыхаю ее вместе со счастьем. Втягиваю ноздрями воздух вперемешку с запахом шелковистых волос и нежных цветочных духов.
— Нет. — Она смеется. — Даже в мороз не отменят.
— Как так?
— Это Россия, детка.
Ох, уж мне эта фраза!
Стону, как подбитый зверь, но ничего не поделаешь: приходится идти в дом и одеваться на учебу.
Зоя
Мой американец все-таки заболевает и к утру следующего дня сваливается с высокой температурой. Прежде, чем уйти на учебу, слежу, чтобы он принял все лекарства.
— У нас, когда болеют, идут к врачу. — Кряхтит он, укрываясь одеялом на диване в гостиной.
— А у нас идут в аптеку. — Смеюсь я. — И если уж за четыре-пять дней не спадет температура, тогда только к доктору.
— Как вы выживаете? — Интересуется Джастин.
— Да нормально.
А потом мы еще пять минут спорим, куда засунуть градусник: в рот или подмышку. В итоге он соглашается на второй вариант. По-русски, так по-русски.
Ухожу. Целый день мы с ним остаемся на связи. А когда возвращаюсь, застаю Джастина хмурого, напряженного, сидящего закутанным в одеяло и с пультом в руке.
— Как ты? — Бросаю учебники и одежду в коридоре и спешу к нему.
Падаю рядом, тяну руки, но он неотрывно смотрит в телевизор, на котором включен двадцатичетырехчасовой новостной канал.
— Там. — Он облизывает губы и прокашливается. — Я целый день смотрю…
— И? — Беру пульт, переключаю на другой канал. — Чего ты там насмотрелся?
Лицо Джастина пылает. Он складывает руки в боевую позу, возвышаясь надо мной, и разглядывает так, будто его предали.
— У вас все по-другому показывают! — Говорит раздраженно. — Неправильно!
Я улыбаюсь, устало опускаю плечи.
— Ты удивлен?
— Я… нет… но… — Теряется американец. — Это же все неправда!
— А где правда, Джастин? — Кладу ладонь на его коленку, поглаживаю. — Истина всегда где-то рядом. Разве не так? Всегда где-то посередине между точками зрения двух стран.
— Но так неправильно! — Приподнимается он. — Вас обманывают!
— А вас? — Почему-то его возмущение кажется мне ужасно милым. — В новостях всегда что-то преувеличивается, что-то преуменьшается. Разве ты не слышал, что у нас здесь империя зла, которая хочет поработить полмира? — Улыбаюсь, когда парень оседает обратно. Накрываю его ноги одеялом. — И как? Сколько зла ты здесь увидел, Джастин? М? — Присаживаюсь ближе, приникаю лбом к его плечу. — Неужели, мы с тобой еще и из-за политики будем ссориться? Ты знаешь меня, я знаю тебя. Мы понимаем друг друга.
— Да. — Неохотно соглашается он.
— А внешний враг — это всегда удобный способ отвлечь внимание от внутренних проблем. Так пусть эти напряжение и негатив достаются политикам, ладно? Пусть они дерутся и делят что-то между собой. — Провожу пальцем по его шее и радуюсь, что жар спал. — Любовь выше всего этого, понимаешь? — Трусь носом о его кожу. — Между простыми людьми нет никакой вражды. И не должно быть. Люди умнее, чем кажется политикам, они все равно общаются, все равно любят друг друга, как бы их не пытались разделить.
Он обнимает меня крепче, а я закрываю глаза, так и не спросив, что он хочет на ужин. Вырубаюсь от усталости, даже не убедившись, что ему не стало хуже. Мне просто так уютно в его объятиях. Так легко.
И Джастин тоже мгновенно засыпает, отпустив все терзающие его проблемы и трудности. Мы вместе, и нам хорошо друг с другом. И не важно, кто из нас какой нации, каких придерживается религиозных или политических убеждений, на каком языке говорит и как был воспитан. Есть духовная связь, и ей неведомы, чужды все эти искусственные барьеры. Она свободна от предрассудков.
Мы свободны.
А еще есть взаимопонимание и уважение. Оно распространяется на всех, кто нам близок. И выражается даже в том, как мама, вернувшись с работы, заботливо накрывает нас пледом, а папа, отказавшись от просмотра вечернего матча, ставит громкость телевизора на минимум и приглушает свет, чтобы не будить.
На самом деле, границ не существует.
Ни для людей. Ни для чувств.
И твой дом — там, где твое сердце.
Джастин
Тетя Люда просит меня посмотреть, сколько сегодня на градуснике. И хоть я учу русские названия цифр, но все равно боюсь ошибиться. Буквально вчера вместо того, чтобы попросить ее «согреть водУ», пожелал «сгореть в аду», так что несколько раз повторяю про себя прежде, чем произнести:
— Минус двад-цат шест!
Бррр! Холодина!
— Я же говорю, потеплело! — Радуется Зоя.
Помогаю надеть ей пальто. Удивляюсь, как в такой мороз она собирается поехать на мероприятие без шапки, но девчонка наотрез отказывается утепляться — «прическа же испортится!». Единственное, в чем она делает мне уступку, так это в том, что соглашается надеть сапоги и взять сменные туфли с собой.
Мы прощаемся с родителями и выбегаем навстречу подъехавшему такси. Садимся и едем, по пути рисуя на стеклах завитушки. Вечер накрывает город морозной пеленой. Зоя поправляет макияж, а я всю дорогу разглядываю ее и ворчу, что чертова помада мешает мне теперь целовать мою девушку.
Зима в самом разгаре. Только что отгремели новогодние праздники. Оказалось, что у русских елка, песни и Санта-Клаус относятся к Новому Году, и именно этот праздник отмечается с широким размахом. А рождество празднуют на неделю позже, тихо, по-семейному, с ощущением светлой радости.
Но, конечно же, ради меня традиции были нарушены. День Благодарения, как полагается, отметили в конце ноября, потом устроили самые веселые приготовления к Рождеству — развесили гирлянды, венки на двери, световое оформление во дворе, иллюминации, снеговики, поставили и нарядили елку. Двадцать пятого декабря у нас состоялось традиционное застолье с молитвой, обмен подарками и видео-чат с моими родителями. Фейерверки, праздничное настроение и песни, как заведено, тоже были.
А все новогодние каникулы (это целых десять дней) мы по русской традиции отдыхали: катались с горок, посещали каток, гуляли с друзьями или просто лежали дома, ели и смотрели беспрерывно разные фильмы. Больше всего меня впечатлили «Джентльмены удачи», мультфильм, где обожравшийся ворованной еды Зяма говорит: «шас спою», а еще очень атмосферный фильм про русских в Чикаго, где есть такая фраза… ну, помните?
— Are you gangsters?
— No, we are Russians [1].
Вот это, на мой взгляд, основополагающая вещь для всех, кто из России. Их лозунг. Девиз. Фраза, которая объясняет, на самом деле, многое для любого иностранца. Они крутые, они суровые, они веселые чуваки, эти русские. По-хорошему безбашенные, но добрые и надежные. Весь русский дух сосредоточен в этом коротком диалоге!
И я, пожалуй, привык к русской зиме. Привык к ее причудам. К слякотным денькам и трескучим морозам. А мои родители свыклись с тем, что наши с Зоей общие фото заполонили теперь мои соцсети. Мама с папой не выказывают больше своего недовольства открыто, держатся сдержанно, а это уже большая победа.
А вот Степа переехал от них в общежитие. Теперь они с Челси живут в соседних корпусах. Парень очень надеется, что ему позволят продолжить обучение в Штатах и изменят статус визы. И так как мой отец принял в штыки новость о том, что его дочь встречается с этим парнем, все еще остается опасность того, что он вмешается каким-то образом в этот процесс.
Но ребята не унывают, верят только в хорошее. А я жду-не дождусь, когда мы все вчетвером сможем гулять по берегу океана, и когда Зоя увидит, наконец, своими глазами страну, из которой я родом.
Едва мы оказываемся в роскошном зале для бракосочетаний, у меня захватывает дух от всей этой роскоши и помпезности. Мне рассказывали про традиции русских свадеб, про их размах, но, к счастью, все оказывается намного проще — жених с невестой ломают все стереотипы. Маша и Дима появляются в зале под звуки скрипок и рояля. И родители с обеих сторон чуть не падают в обморок, видя их одеяния.
Все правила соблюдены: белое платье невесты и строгий костюм жениха. Вот только никто не предполагал, что эта эпатажная парочка растолкует все по-своему. Платье на Маше пышное, но длиной всего до колена, а по верху оно покрыто леопардовой сеточкой. Наряд дополняют высокие розовые кроссовки, леопардовые перчатки без пальцев, розовые очки и золотая диадема в виде кошачьих ушек. Да и жених ей под стать: чумовой леопардовый костюм на нем соседствует с винтажной розовой рубашкой и туфлями цвета «электрик пинк». А на фоне цветных татуировок вся эта красота смотрится ну просто убийственно!
Пока родители охают, мы дружно фотографируем всю эту красоту. Едва слезы не роняем во время трогательной речи полноватой женщины с папкой в руке, которая замещает у русских священника. А потом мы едем по какому-то сумасшедшему маршруту на двух десятках украшенных шарами и лентами машин. Останавливаемся каждые двести метров, чтобы выпить шампанского и сфотографировать памятник или мост на фоне невесты.
Молодожены ворчат, потому что не хотели соблюдения всех этих обычаев. Но на торжестве присутствует бабушка Димы — энергичная дама в годах. Никто не смеет ее ослушаться, и все беспрекословно следуют указаниям женщины, которая, к слову, выглядит лихой и бодрой кокеткой. Еще и ходит везде под руку с каким-то высоким молодым мужиком в ушанке, валенках и солнцезащитных очках.
— Вы что, ребят, — смеется Дима, когда мы приезжаем в ресторан, и кивает на него, — звезду не признали?
Но он не успевает договорить.
Прямо на входе в заведение все зачем-то окружили их с Машей толпой, осыпают рисом и монетами, затем кричат «горько» и заставляют целоваться. А мы с Зоей встаем поближе к загадочному незнакомцу, чтобы хорошенько разглядеть.
— Какую звезду? — Пожимаю плечами.
— Вот вы темные! — Никита пьет прямо из горла шампанское и передает нам. Переходит на шепот. — Это Джон Н. Он так от папарацци шифруется, никто ж не знает, что он сюда приехал.
У нас шок. Мы приставными шажками придвигаемся к бабуле, угощающей молодоженов круглым хлебом, и к ее провожатому. Не верим своим глазам и тому, что этот высокий парень может быть знаменитым британцем, чье творчество покорило сердца миллионов людей по всему миру.
— Привет, Зоя, Джастин! Идите сюда, я вас кое с кем познакомлю! — Кричит Солнцева из-за его спины и машет нам рукой.
Живот у девушки уже огромный. Она быстро скидывает с себя шубу и передает мужу, который подхватывает вещь на лету. Тот тоже здоровается с нами и зачем-то посмеивается. Наверное, мы походим с Зоей на двух ошалелых фанатов, потерявших дар речи от столкновения со своим кумиром.
И дальше, как в кино. Музыкант медленно поворачивается к нам, сияет белозубой улыбкой и снимает шапку.
— Hi, guys! — Низко так и с британским акцентом.
Мы покачиваемся, хватаясь за руки.
— Ребята, это Джон. — Суетится Солнцева, избавляя звезду от теплой дубленки. — Джон, это ребята. — Поворачивается к нам. — Эй, так. В обморок не падаем, ладно? А ну, оттаяли!
— Хэ. хэ…хэллоу, — я забываю английский.
Я! Забываю! Английский!
Но он жмет мне руку. Она теплая. Черт, да он настоящий!
А дальше мы с ним реально о чем-то болтаем, устраивая нашу одежду в гардероб. Разговариваем, делясь впечатлениями о мероприятии, пока идем в зал и смеемся, пытаясь найти на карточках приглашений наши имена. Джон усаживается рядом с родителями жениха, а мы, пытаясь прийти в себя, садимся с друзьями за отдельный столик, и празднование начинается.
Никаких конкурсов, о которых предупреждала Зоя. На этой свадьбе царит музыка. Просто шоу талантов какое-то. Поют и играют на инструментах все по очереди: группа «Diverse», брат невесты, бабуля в паре с Джоном и, наконец, он один. Целых три своих песни. К концу исполнения его футболка с надписью «Music is magic» становится сырой, а мои сбиваем чуть ли не в кровь ладони от аплодисментов и срываем голос.
Никто не пьет до умопомрачения, как меня пугали перед мероприятием. Водка не льется рекой. Ее я, вообще, не вижу на столах. А вот бабушка Димы наливает собравшимся за своим столом что-то мутное и подозрительное из большой фляги, отчего дед с гармонью то и дело порывается пуститься в пляс. Но мы оставляем это на ее совести.
Оживленно болтаем с друзьями, когда свет внезапно становится приглушенным, и из динамиков начинает литься медленная мелодия. Сам Дима, взяв в руки микрофон, поет для своей жены и приглашает ее на первый танец молодых.
Вот здесь меня захлестывают эмоции. Как же красиво они движутся в центре зала, где их освещает луч прожектора. Как крепко он прижимает к себе свою Машу. Как поет самые важные строки лишь ей одной.
И у меня голова кружится от нереальности происходящего.
К середине куплета на танцпол подтягиваются родители, за ними другие пары. Тогда я без раздумий беру руку Зайки и тяну ее в этот уютный круг света, где покачиваются в танце уже с десяток гостей.
— Я ведь не танцую. — Сопротивляется она.
— Я тоже. — Притягиваю к себе свою девушку. Самую красивую, (да простит меня невеста), и самую очаровательную в этом зале. — Но мы все равно попробуем. — Подмигиваю. — Тебе понравится. — Уверяю ее.
И мы начинаем медленно двигаться в ритме танца.
Сначала Зоя стесняется, но потом решает довериться мне и расслабляется. Я веду ее, покачивая. Беру в свою руку ее ладонь и переплетаю наши пальцы. Забираю дрожь ее тела, успокаиваю, умиротворяю. Со мной она может ничего не бояться. У нас все получится. Вот так. Все будет хорошо.
Мы танцуем.
И я слышу, как быстро бьется ее сердце. Вдыхаю запах волос, игриво провожу пальцами по спине и опускаю ладонь на талию, а затем немного ниже. И еще ниже. До той границы, где слышится ее смущенный смешок. Тогда возвращаю руку обратно. Прижимаю Зою к себе, до неприличия тесно и больно, впиваюсь подбородком в ее макушку и тону в любимом запахе.
Такая маленькая, что хочется сжать ее и не отпускать. Хочется срастись, переплестись корнями, стать одним целым. Как куколку качаю ее в своих сильных руках. Крохотную женщину, способную подарить океан любви. Застенчивую и страстную девчонку, открывшую мне совершенно новый мир. Открывшую мне нового меня. Мою любимую Зайку.
А когда мелодия стихает и сменяется быстрым ритмом, мы все еще продолжаем двигаться в такт музыке, играющей в наших головах.
— Видишь, — говорю ей на ухо, — нам даже ритм не важен. А ты боялась, что не получится.
Она тихо усмехается и льнет ко мне. Обнимает крепко, проводя руками по спине до самых плеч. Буквально вжимается в меня. Это акт полнейшего доверия. Это признание в любви. А еще тревога. Потому что Зоя считает дни до моего отъезда. Она не говорит об этом, но я ловлю ее беспокойные взгляды на календарь, висящий на стене в гостиной.
И я вкладываю в свое объятие все то же самое: верность, силу, любовь. Она должна знать, что дорога мне. Что я люблю ее сильнее всех на свете. Подхватываю девчонку и отрываю от земли.