Глава 26

Зоя

— Вызывайте скорую! — Вдруг раздается крик в толпе танцующих.

Джастин ставит меня на ноги. Оглядываемся. Все собрались вокруг Солнцевой, которая, стоя в луже воды, держится за живот.

Дима предлагает отвезти ее в роддом на лимузине для молодоженов, Аня отказывается. Пока они спорят, я бегу к столику, чтобы взять телефон и вызвать врачей. Музыканты обрывают мелодию. Все напуганы криками. И в это время я отчетливо слышу, как пиликает мой смартфон.

Достаю. На дисплее незнакомый номер. И не просто незнакомый — международный вызов. Узнаю этот код.

— Какие билеты? Не полечу я никуда, у меня племянник рождается! — Кричит Дима.

Отказываясь от собственного свадебного путешествия в Лос-Анджелес, он решает сам везти Солнцеву в больницу. Они с Пашей осторожно берут ее под руки. Вижу, как Джастин, оказываясь совсем рядом, подхватывает вещи Ани. Маша семенит за ними.

Толпа шумит, а я по-прежнему тупо глазею на экран. Оглядываюсь, чтобы убедиться, что моя помощь пока никому не нужна, и решаюсь принять вызов.

— Алло. — Произношу, отходя в сторону от стола.

В груди неприятно свербит.

— Зоя? — Спрашивает строгий мужской голос.

— Да. — Отвечаю по-английски, потому что внезапно догадываюсь, кто мне звонит.

— Это Ли Реннер. Мы можем поговорить?

— Да. — Во рту пересыхает. — Конечно.

В последний раз оглядываюсь и торопливо выхожу из зала.

Каблуки отчаянно звенят металлическими набойками по зеркальному кафелю фойе. Прохожу мимо маленького фонтана с кучей живых цветов по краям и прислоняюсь к стене за кадкой с раскидистой пальмой.

— Ты все понимаешь, что я говорю? И можешь отвечать? — Тактично интересуется собеседник.

В его голосе нет сомнения, одна лишь решимость, которой двигают горы. Тон безапелляционный, словно он и не спрашивает вовсе, а просто указывает, не оставляя мне выбора.

— Да, сэр. — Прокашливаюсь.

Сердце гулко бьется где-то в горле. Я сто раз представляла, как познакомлюсь с этим человеком, даже надеялась, что однажды он ко мне привыкнет, но вот теперь, слыша его голос из трубки, едва не теряю сознание. Мир сужается до размеров шкатулки, крышка которой грозится с оглушительным треском захлопнуться над моей головой. И это не просто предчувствие, это сродни твердой уверенности.

— Я буду краток. — Он прочищает горло. — Хочу, чтобы ты знала: я весьма признателен вашей семье за то, что вы организовали должный прием моему сыну. Передай, пожалуйста, своему отцу мои самые наилучшие пожелания. Мистер Градов отказывается от материальной компенсации своих расходов и моей личной «маленькой благодарности», но я хочу, чтобы он знал: сумма, которая была мной предложена, может быть переведена на его счет в любой момент, как только он изъявит желание ее получить.

Мраморная отделка стены холодит мою спину. Я тихо выдыхаю:

— Вы говорили с моим отцом?

— Совершенно верно. Через полномочного представителя. — Мужчина цокает языком. — Твой отец отказался от возмещения, поэтому я звоню тебе.

— Что вы хотите, мистер Реннер?

Голова кружится, но нужно как-то держаться. Я прижимаю смартфон к уху все сильнее. Руки дрожат, дыхание сбивается.

— Ты любишь моего сына, Зоя?

У меня так сильно перехватывает в груди, будто меня поставили на край пропасти и хитростью подталкивают к шагу в бездну.

— Да, сэр. — Вжимаюсь в стену.

— Тогда отпусти его.

И вдруг понимаю, что это та самая фраза, которой я боялась — она, как острый клинок, врезается в самое сердце.

— Я не держу его, сэр. — Бормочу. — Он… сам решает… И если не хочет…

— Зоя, ты не глупая девушка, как я уже успел понять. Ты весьма сообразительна. — Его голос врезается холодным лезвием в меня снова и снова. — Джастин из достойной семьи. Его ждет учеба в престижном университете. Ему нужно восстанавливать форму, чтобы вернуться в спорт. Это большие деньги, понимаешь? На кону его карьера. Его будущее. Здесь его место, здесь я могу дать ему больше. А что ждет его в России? Какая судьба? Сама подумай, девочка.

— Сэр, я…

— Его мать скучает. Она извелась за эти месяцы, и ей больно терять сына. Послушай. Я знаю его характер, он крайне несерьезный парень. Бросит сейчас спорт и учебу, а потом и тебя так же. У него было много девушек, и все кончалось одинаково, поверь мне. Я хорошо знаю своего сына, он захочет остаться по истечении срока программы, но это катастрофично для его бейсбольной карьеры, мне и так многое приходится делать, чтобы удержать за ним место в команде.

— Но…

— Не держи его, Зоя. Ради него же самого. И я тебе обещаю: когда ты приедешь, я окажу тебе достойный прием в своем доме. Докажи, что ты уважаешь моего сына. Сделай так, как будет лучше ему.

— Хорошо, мистер Реннер. — Закрываю на миг глаза, а когда открываю, мне начинает казаться, что я становлюсь бесцветной, растворяюсь в воздухе, тону в туманной дымке собственных несбывшихся мечтаний.

И вроде ничего не изменилось. Все идет по плану, Джастин уедет в США, мне придется провести здесь лето без него, а потом, если мое участие в программе будет одобрено, мы увидимся.

— Спасибо, Зоя. — Говорит Ли Реннер, и его голос также холоден, как в самом начале разговора. — Знал, что мы с тобой найдем общий язык.

В конце концов, я и не планировала удерживать его сына здесь силой. Он соскучился по родным, по друзьям, по своей стране. Будет только лучше для его душевного спокойствия, если он поскорее вернется домой.

— Всего доброго. — Тихо шепчу я.

Сбрасываю вызов и крепко сжимаю телефон в руке.

Он прав. Во всем прав. Моего американца ждет большое будущее в своей стране. Не нужно навязывать ему себя, а дальше пусть будет, как будет. Я ведь тоже никогда не планировала на всю жизнь переезжать в Америку. Мне и здесь очень хорошо. Съездить, получить ценный опыт, вернуться и попытаться, руководствуясь им, сделать лучше жизнь своих сограждан — вот о чем я мечтала когда-то.

А Джастин… Джастин… может, он вернется к себе и поймет, что все было несерьезно. Что мы и не пара вовсе. И не навеки. Не могу же я заглянуть ему в голову, правда? Это лето — оно как лакмусовая бумажка. Покажет, что за чувства управляют нами. Возможно, он не будет мне писать. Возможно, будет делать это с каждым днем все реже и с меньшим энтузиазмом. Тогда все станет гораздо проще: я не поеду к нему, а ему не придется меня там терпеть.

Глупо думать о плохом, когда у тебя все хорошо. Но не думать — это еще опаснее. Так я хотя бы смотрю в лицо реальности и готова к любому исходу событий.

Джастин

— Что с тобой? — Спрашиваю у Зайки, когда возвращаюсь в ресторан. На ней лица нет: бледная, потерянная, смотрит так, будто видит меня, но не узнает. — Не переживай. Дима увез ту девушку в больницу. Некоторые ребята поехали следом. Мы тоже можем. — Сажусь перед ней на корточки, заглядываю в глаза. — Или можем здесь остаться.

— Поедем домой? — Предлагает она, глядя на меня с мольбой.

Киваю. В этот момент она снова напоминает ту крохотную фарфоровую куколку, какой показалась мне в день приезда. Аккуратное личико, губки, как нарисованные — с яркой и аппетитной галочкой сверху, глаза небесно-голубые и длинные, светло-русые ресницы, веером обрамляющие их. Красота, которая своей естественностью, простотой и хрупкостью словно нуждается в поклонении и защите.

— Устала? — Беру ее руку.

Кисть оказывается мягкой и какой-то безвольной. Зоя поднимается со стула, и я вижу, что ее плечи опущены, взгляд потух и полон безразличия.

— Немного. — Признается она.

Веду ее за собой к выходу. Мы прощаемся с остальными гостями и машем на прощание друзьям.

— Просто… ногу натерла. — Поясняет Зоя. — Туфли… новые.

— Хочешь, понесу тебя? — Спрашиваю, улыбаясь.

Но ей по-прежнему невесело. Загадочная русская душа.

— Нет. — Отвечает коротко и продолжает смотреть перед собой, словно в пустоту.

— Точно все нормально?

— Да. — Отворачивается.

Когда мы оказываемся дома, она, молча, поднимается к себе наверх.

— Что такое? — Спрашивают родители.

Пожимаю плечами и поднимаюсь следом.

Зоя уже закрылась в своей комнате. Переодеваюсь, принимаю душ, включаю «Король и шут» — любимую группу хозяина этой комнаты, Степы, и смотрю в окно.

Голые ветви, крыши домов, улицы, дорожки — все припорошено снегом, отливающим сталью в свете луны. Мороз плетет кружево на окнах, дымоходы плюются густым белым дымом, в заледеневших окнах домов виднеется тусклый желтый свет. Зима в самом разгаре. Теперь я, кажется, верю, что она вступает в свои права на целых полгода, и мне становится не по себе от той мысли, что в день моего отъезда календарная весна еще не уступит место весне реальной.

— Джастин? — Зайка появляется на пороге моей комнаты спустя несколько минут.

Входит, закрывает дверь на защелку, выключает музыку и в полной темноте движется в мою сторону. Она ступает неслышно, на ее ногах теплые вязаные носки, которые давно стали для меня таким же символом уюта, как горячий чай, теплый плед и огонь в камине холодным зимним вечером.

— Эй, — ее руки касаются моей спины.

Не оборачиваюсь.

Чувствую, как Зоя прижимается лбом к моей правой лопатке. Трется, словно котенок, вымаливающий немного ласки. От нее так горячо, тепло, уютно. И вот я уже таю, вдыхая этот исключительный момент счастья, когда мы наедине, в полной тишине и принадлежим друг другу. Она больше не отталкивает меня.

— Я обидел тебя чем-то? — Спрашиваю тихо.

Мне страшно от одной мысли, что я мог сделать ей больно. И неприятно думать, что она могла во мне усомниться по каким-то причинам.

— Нет, что ты. — Зоя прижимается еще сильнее, буквально втискивается в меня всем телом. Затем отпускает и разворачивает к себе лицом. — Просто было так грустно… — Поднимает свои очаровательные глазки на меня. — И я решила, что нужно проживать каждый день, как последний. На самом деле, важно, ни сколько нам отмерено времени, а как мы его проведем. Правда?

Шумно выдыхаю. Беру ее ладони в свои, вижу в глазах напротив свое отражение.

— Я ни черта не понимаю, что происходит, но очень рад, что ты со мной опять разговариваешь. Это гораздо лучше молчания, от которого у меня чуть не взорвались мозги.

Она улыбается. Немного вымученно, но искренне.

— Не знаю, как я жила до тебя…

— Кстати. — Меня осеняет. — Идем.

Подвожу ее к кровати, усаживаю, сам сажусь напротив. Мы сидим, поджав под себя ноги, освещаемые только светом луны, проникающим через окно.

— Вот. — Снимаю футболку и отбрасываю ее в сторону. Поворачиваюсь так, чтобы она могла видеть маленький рисунок, который смотрится нереально крутым в серебряных лунных бликах.

— Что это? — Зоя наклоняется ближе и касается пальцами моей кожи над левым соском. — Джастин…

— Нравится? — Судорожно сглатываю я.

— Ты наколол себе… зайку? — Она скользит подушечками пальцев по свежей татуировке. — Так вот где ты пропадал с утра…

— Как она тебе? — Горделиво повожу плечами, чтобы она могла любоваться картинкой под разными углами.

— Э… это мило… — хихикает Зоя. — Ты уверен, что заяц это… мужская татуировка?

— Я так и знал, — шутливо сбрасываю с себя ее руку, сжимаю губы.

— Нет, он клевый, правда… — Зоя придвигается ближе.

Мы говорим достаточно громко, не боясь, что родители застукают нас вдвоем. Они достаточно деликатны, чтобы по-прежнему делать вид, что не в курсе того, в какой комнате спит их дочь по ночам.

— Теперь это мой талисман. — Объясняю. Беру ее руку и вожу по своей груди, одновременно играя мышцами. — Зайка. Она — девочка, если что. Умная и проворная. Белый мех делает ее почти божественной. А еще… напоминает мне о холодной русской зиме. — Провожу ее пальчиком по длинным заячьим ушкам, поднятым высоко над головой нарисованного пушистика. — Теперь моя удача всегда будет со мной.

— Ты набил себе Зайку… — вздыхает она. — Только лучше не показывай ее парням из футбольной команды. — Смеется, продолжая гладить линии рисунка.

— Они уже видели. — Хмыкаю я. — И даже помогли мне выбрать подходящий эскиз. Это ведь Маша рисовала.

— Значит, так она меня видит? — Хмурится Зоя.

И я понимаю, что обожаю каждую складочку на ее лбу, каждую неровность и даже вот эти крохотные бороздки-морщинки в уголках глаз, едва различимые в полутьме.

Сердце отсчитывает удары, словно в первый раз.

Три. Вот этот знакомый взгляд, полный желания и любви.

Два. Вот ее руки поднимаются выше, торопливо скользят по моей коже, чтобы коснуться лица.

Один. Губы тянутся и приникают к моим губам, а язык горячей сладостью врывается в мой рот, заставляя вскипать кровь от нетерпения.

Бдыщ! Я весь горю, и мы начинаем лихорадочно срывать друг с друга одежду. Сумасшествие. Пожар. Зыбучие пески. Мурашки тоже сходят с ума. Они перебегают от меня к ней и обратно, лавиной сходят по нашим спинам. Мы задыхаемся и дрожим, обжигаем друг друга и тонем в шепоте, шорохах, прикосновениях, объятиях, страсти, стонах, вдохах, скрипах.

Мы наполняемся любовью до краев и, наконец, становимся самими собой. Только так. Только в этой связке. Только принадлежа друг другу. Как ветер и океан — мощно, бесконечно, неотрывно.