Глава 14

Мне удалось убедить себя, что все хорошо и впадать в уныние рановато, поэтому ночь прошла сравнительно спокойно, и утром по телефону с Женей я разговаривала как ни в чем не бывало. Шершнев сказал, что задержится и на работу опоздает. Это, кстати, было удивительно. Обычно он всегда приезжал раньше всех. Я так и не смогла припомнить, опаздывал ли он когда-нибудь вообще.

— Что-то по работе? — спросила я.

— Нет, — Женя ответил как-то неуверенно и замялся. — Так… Один вопрос… Потом расскажу.

Я промолчала, только крепче сжала телефон.

— Ладно, мне пора, — мой собеседник вздохнул. — До встречи.

Я, кажется, прибегла ко всем резервам своего самообладания, когда переступила порог конторы. Сюда я пришла работать, и хотя бы на время следовало засунуть паранойю и переживания о личной жизни куда подальше. Работы, как назло, было немного, и мысли в голову лезли самые разнообразные. Да ещё и на почту пришло письмо с приглашением для победителей конкурса на новогодний фуршет в мэрии. Я о вечере-то думала с опаской, не то что о Новом годе, до которого еще оставался целый месяц.

Время тянулось издевательски медленно, и я вздохнула с облегчением, когда Марина позвала меня на обед — значит, ещё четыре часа, и все станет ясно.

— Аня, — в кабинет заглянул Сергеич. — Зайди к шефу.

— Угу, — я поднялась из-за стола. — Что-то важное?

— Какие-то его наработки, я не знаю.

Секретарша заваривала себе лапшу быстрого приготовления, и ядреный запах курицы из пакетика окутал весь этаж до лестницы.

— Аня, Ань.

— Что? — я хмуро глянула на Дашу, которой за стопками папок почти не было видно.

Девушка заговорщицки подмигнула мне и, понизив голос, попросила:

— Узнай про премии, а? В том году выплачивали за месяц до праздников.

— Тебе лучше спросить об этом в бухгалтерии.

— Нет, ты что! — Даша едва не перекрестилась. — Ну, узнай… Пожалуйста…

— Ладно, постараюсь.

Женя сидел в своем кресле и, потирая подбородок, смотрел на экран монитора.

— Привет, — я закрыла за собой дверь. — Вызывал?

— Привет, — он перевел взгляд на меня и как-то грустно улыбнулся. Что-то произошло, я увидела это по его глазам. Уставший, выбитый из колеи, сам не свой — таким был Женя сейчас. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. А ты?

Он кивнул, и ничего не ответив, поднялся, взяв со стола какие-то бумаги.

— Садись.

Я уселась на свое место за переговорный стол. Женя подошел ко мне, склонился и, положив передо мной бумаги, поцеловал меня в щеку. Я чуть обернулась к нему, но на поцелуй не ответила. Только спросила:

— Что это?

— Небольшая доработка по ресторану, смотри… — он отложил верхний рисунок и, не найдя то, что искал, оглядел свой стол. — Куда-то делась… Сейчас…

Пока он рылся среди бумаг, я осматривала его рабочее место, словно искала подсказку. На столе царил форменный бардак — договоры, чертежи, схемы, прайсы. У клавиатуры притулились две печати и продолговатая черная коробочка — со штампом, наверное. А вот под коробочкой лежала бумага размером в половину стандартного А4, в файле, с красным крестом в уголке. Я отвела взгляд. Женя же ездил к доктору. Что там ему сказали?

Может, из-за этого он решил все изменить? Мне, в том числе.

— Женя.

— Секунду. Вот, держи.

Я взяла из его рук два листка, но один выпал и спикировал под стол. Я наклонилась за ним, подняла и, положив перед собой, принялась разглаживать.

— Аня, в чем дело? Что с тобой? — встревожено спросил Женя. — Все в порядке?

Я глубоко вздохнула и на выдохе выпалила, не поднимая глаз.

— Вчера ты виделся с Натой. Когда сказал, что у тебя встреча.

Он молчал. Секунду-другую. Потом спросил тихо, не с напором, а бесцветно, будто бы равнодушно.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела вас вместе. И из ресторана вы поехали к тебе домой.

Снова безэмоциональный, пустой тон.

— Ты следила за мной?

— Нет, так вышло, — я, наконец, подняла глаза. Он устало смотрел на меня. — Инна попросила меня помочь ей помириться с тобой. Я поехала с ней, и она привезла меня к "Абрикосу".

— Зачем ты с ней поехала?

— Потому что поверила твоим словам, что она — все же неплохой человек. Человек, который тебе дорог. Я действительно хотела ей помочь.

Женя кивнул и опустил голову. Подвигал бумажку с крестом под своими пальцами.

— Аня, это… Это долгая история. Наверное, стоило все рассказать тебе раньше.

— Меня не волнует то, что было до меня. Ты… Она… — я запнулась.

Женя потер переносицу, не поднимая головы.

— Аня, мне очень жаль. Все это…

— Подстроила Инна? — не сдержалась я. — Весь этот каламбур? Снова, чтобы защитить тебя? От меня? Или… От чего?

— Нет. То есть отчасти. Послушай…

Но меня понесло.

— Все-таки она чокнутая! Знаешь, я рожу тебе толпу детей и каждого ткну ей под нос!

— Аня…

Я вздохнула, переводя дух. Женя не смотрел на меня, а разглядывал бумаги у себя на столе, продолжая потирать переносицу. Напряжение между нами росло. От его молчания меня бросило в дрожь.

— Аня, послушай…

Обрывки фраз, какая-то дерганность в каждом движении. Он скрывал… Да, определенно что-то скрывал от меня.

— Женя, — тихо, но твердо позвала я его. С этими недомолвками пора было покончить. Шершнев медленно поднял голову и посмотрел на меня.

— Ты изменял мне?

В его взгляде остались только усталость и обреченность. Он медленно закрыл глаза.

— Прости меня.

Я сглотнула, отвернулась, посмотрела на бумаги перед собой. Мгновение собиралась с силами, а потом за раз смахнула все листки на пол и, рывком поднявшись, направилась к двери. Не бегом, но размеренно, наступая на каждый лист.

— Ну что? Будет премия?

Я с каменным лицом прошла мимо.

В нашем кабинете никого не было — Матвей повел Марину на обед.

Я взяла с принтера чистый лист, села за свой стол и, быстро найдя в сети образец, написала заявление на увольнение. Жене я его нести не собиралась. Босс не пошел за мной и догнать не пытался. Так даже лучше, потому что видеть его я больше не могла. Словно он убил того человека, которого я любила. Этого же мужчину я не знала и знать не хотела.

Заявление я отнесла в отдел кадров. Принимавшая документы девушка насмешливо посмотрела на меня.

— Поссорились?

— Не ваше дело, — резко ответила я и, развернувшись на каблуках, вышла из кабинета. Навстречу мне маршировала Инна. Улыбнулась, явно довольная собой.

— Как у тебя дела, Анна? Зайдем сегодня к Жене?

— Обратитесь с вашей просьбой к Нате. Вы же давно знакомы, — процедила я, проходя мимо. — Странно, что ещё не поладили.

— Что, прости?

Я отмахнулась от нее.

В кабинете взяла сумку и куртку. Когда одевалась, увидела на запястье браслет, к которому уже так привыкла, что даже не замечала. Сняла его с руки и бросила в мусорное ведро.

По дороге до выхода всем говорила "До свидания". Одни отвечали на автомате, другие провожали меня недоуменными взглядами. Двери в кабинет босса были закрыты.

Мне огромного труда стоило не сорваться на бег.

Я миновала холл, попрощалась с охранником и вышла на улицу. Морозило, да и небо было низким, плотным и серым. Зимним. Накинув на голову капюшон куртки, я спустилась по лестнице и только на дорожке обернулась. Вдоль темных стекол скользили крупинки первого снега.

Я пришла сюда в жару, а ушла — в холод.

До крови закусив губу, я отвернулась и заторопилась к остановке. По дороге до дома уныние окончательно завладело мной.

В квартире было тихо и серо. Я не знала, что мне делать. Хотелось все изменить — и себя, и прошлое, и чувства, вытащить их наружу и выбросить, только бы не носить внутри, не ощущать этой тяжести, от которой больно дышать.

Зачем он так поступал? Что ему не хватало в отношениях со мной? Или это Ната — настолько умелая любовница, такая яркая, значимая, значительная… Его судьба.

Она, не я.

Тогда какого черта он морочил мне голову? Говорил о счастье, за которое готов бороться, а сам все растоптал.

Я терялась в вопросах и своей безысходности. И пыталась найти ему оправдания.

Может, он обманул меня? Соврал, чтобы остаться свободным, наслушавшись проповедей Инны о ярме и взаимных обвинениях. Но насколько надо быть трусом и лгуном, чтобы так поступить?

— Слабак, — шептала я, стоя на балконе и куря найденную в Пашкиных закромах сигарету. Меня не хватало на все те чувства, что рождались во мне. Мыслей было слишком много, я не могла их собрать. Что оставалось? Смотреть на снег и плакать. Но я не плакала. Я не понимала, что со мною происходит.

Я просто любила его и изменить это не могла.

А он смог.

— А чего дверь открыта? Аня, ты дома?

Я ткнула недокуренную сигарету в пустой горшок из-под давно сдохшего цветка и, переведя дух, чтобы не закашляться (а очень хотелось), вышла с балкона и направилась в прихожую.

— Привет, — Паша недоуменно оглядел меня. Марго за его спиной гремела пакетом с бутылками.

Я открыла рот и… закашлялась. До слез.

— Аня, ты чего? — Пашка, подскочив ко мне, принялся хлопать меня между лопаток. — Подавилась? Нет? А что… Фу… Ты курила, что ли?

— Аня, иди сюда, — Марго потащила меня на кухню, к распахнутому окну. Я вдохнула морозного, свежего воздуха и смогла перевести дух.

— Чего случилось, воблешка? Зачем сигареты сперла? Почему не на работе?

— Уволилась, — сухо ответила я.

Марго и Пашка переглянулись. Последний закатил глаза и, подтянув брюки, злобно заметил:

— Поцапались.

Я покачала головой.

— Расстались.

— Что этот ушлепок тебе сделал? Я его урою! — и брат, набычившись, решительно зашагал к двери.

— Паша! — хором крикнули мы с Марго, но он и не думал останавливаться. Рита вздохнула и посмотрела на меня.

— Что произошло?

— Прошлое явилось, — ответила я и отвернулась к окну. — Притормози этого бойца, пожалуйста. Я сама во всем разберусь. Попозже.

Рита погладила меня по плечу и, ничего не ответив, заторопилась за моим братом.

— Вино привезли? — не оборачиваясь, спросила я.

— Да, — Марго помедлила у двери. — Тутовое не дали. Ваша мама сказала, чтобы за ним ты ехала сама.

Я кивнула. Ещё постояла у окна, дожидаясь, пока и Рита выскочит в подъезд, а потом, взяв мобильный, открыла сайт вокзала.

Когда злой Пашка и хмурая Рита вернулись, я уже собирала вещи.

— Слушай, я этому козлу…

— Паш, я тебя люблю, но я сто раз тебе говорила — сама разберусь, — я на ходу бросила в дорожную сумку кучку блузок и повернулась к брату. — Понадобится помощь — попрошу. Пока не надо.

— Понял, — Пашка вздохнул и, одной рукой притянув меня к себе, обнял. — Ты же мелкая такая, всегда тебя защитить хочется. А мужики все — козлы.

— Кроме тебя, конечно. Спасибо, Паш.

— Отец тебя ждет.

— Ну вот, по первому снегу и поеду.

— Давай, я с тобой?

— Не надо. Одна хочу.

Пашка кивнул и, отвернувшись, взял с зеркала ключи от машины.

Он довез меня до вокзала, дождался со мной электрички, посадил в вагон и ещё долго смотрел вслед, стоя на перроне и уперев руки в бока.

Маргарите повезло. С Пашкой и правда было просто.

Я откинулась на спинку сидения и не отводила больше взгляд от окна.

Только когда город скрылся за синей в сумерках пеленой снега, я поняла, как давно хотела вот так сбежать домой.

Было уже около восьми, когда я вышла на станции. Давно стемнело, а снегопад поутих. На перроне, под фонарями, падающие снежинки походили на мошкару, что так много было здесь летними вечерами. Наблюдая за их кружевным танцем, я едва не забыла про автобус, который отходил от станции в последний за день рейс. Успела, благо водитель, заметив меня, бегущую и оскальзывающуюся над днем подтаявшем, а ночью подмерзшем снеге, повременил со стартом и снова открыл двери.

— Спасибо, — сдавленно, пытаясь отдышаться, поблагодарила его я.

— Да не за что. Ведь волки съедят, — не улыбнувшись, ответил он.

Через час я стояла перед калиткой родительского дома. Стояла и ждала, что залает пес, но тот молчал, а я не хотела стучать.

Зачем я приехала к ним со своими проблемами? Плакаться, что ли? И это когда отец только отошел от приступа. И почему не подумала об этом раньше… Теперь же не к соседям идти.

Я вздохнула, закрыла глаза и постучала.

Тут же залаял лентяй Джек.

— Иду, — крикнула мама.

Пока она шла до калитки, я твердо решила ничего не говорить отцу. Просто соскучилась, просто сорвалась. А если будет выпытывать — упьюсь тутового вина.

— Аня? Что случилось? — мама, кутаясь в пуховый платок, рассеянно оглядывала меня.

— Паша не привез мое вино, — на полном серьезе ответила я. — Вот и приехала.

Мама часто заморгала, а потом, поджав губы, качнула головой.

— Поругались…

— Расстались, — поправила я.

— Серьезно? За один день? Пф-ф-ф, — мама фыркнула. — Заходи, разберемся. Отцу скажи, что просто соскучилась. И улыбнись. Давай-давай, все живы.

— Да улыбаюсь я!

На крыльцо вышел отец и удивленно уставился на меня.

— Дочь, ты что ли?

— Я.

— Ну… Проходи, милая, проходи. Как раз чай пили.

— А я за вином…

— Ну да… За вином… Проходи, холод не пускай.

— Пап, я…

Стоило мне войти в прихожую, как я тут же очутилась в объятьях отца. И мне огромного труда стоило не разреветься.

Потом мы пили чай с лимонным печеньем, смотрели старую французскую комедию, которую давно успели забыть. Папа — как всегда, молча, мама — с едкими замечаниями. Я свернулась в кресле и изредка машинально улыбалась. Женя не звонил и не писал. И мне было… пусто. Не плохо, нет, потому что я точно знала, что это не конец, осознавала, что ответы впереди и, возможно, я и смогла бы его понять.

Но простить… Измену? Черт, я не могла в это поверить. Для меня такой его поступок казался невозможным, абсурдным, уничтожающим.

— Аня, — мама тронула меня за плечо, и я, вздрогнув, открыла глаза. В гостиной было темно, только с коридора слабо бился свет, теплый и уютный.

— Я уснула?

— Да, отца я тоже отправила спать, хотя он очень хотел с тобой поговорить.

Я спустила ноги на пол и, откинув волосы со лба, уставилась на мохнатые тапочки, притулившиеся у кресла.

Мне бы тоже хотелось побеседовать с папой.

— Ты будешь вино? — спросила мать. — Я достала из погреба.

— Тутовое?

— Конечно.

Она отвернулась и направилась на кухню. Я, протерев глаза и потянувшись, поплелась следом. На кухне у вытяжки был включен свет, и это его оттенки добавляли обстановке тепла и уюта. Мама достала стаканы (домашнее вино у нас пили стаканам) и поставила один передо мной.

— Что скажешь, Нюта?

Я села на стул и, поджав под себя ноги, покачала головой.

— Мам, я, правда, не хочу все это лопатить. Давай, просто посидим.

— Хорошо, — мать плеснула себе вина и села рядом. — Как Паша с Ритой добрались? Без приключений?

Я вздохнула. Нет, так дело не пойдет. Мне нужна была поддержка родителей, но я вряд ли могла бы в ближайшее время сказать отцу, что внуков у него, возможно, не будет.

— Мама… — я обняла стакан ладонями. — Женя сказал, что изменил мне.

— Ох…

— И я… Я поверить не могу, — защипало глаза. Я сморгнула, но по щекам потекли слезы. — Что, после того как я приняла, что он… что мы… Я ведь так боюсь… Боялась…

— Чего, Нюта?

И я рассказала ей обо всем. Шепотом, со всхлипами — про Женю, про лечение, про ЭКО, про его семью и Инну, про Нату и про измены, про чужие слова и "ярмо". Мама, задумчиво щурясь, смотрела на меня и кивала, ничего не говоря, только слушая.

— Зачем он так сделал? Почему? Я же… У нас же все было хорошо. Он сам говорил, что мы готовы… А потом… Зачем?

— А почему ты сама у него это не спросила? — подала мама голос, и я растерянно уставилась на нее.

— Что не спросила?

— Почему он тебе изменил. Или… — мама глотнула вина, выдержав паузу. — Почему так сказал? Ты же убежала, как черт от ладана. Не похоже на тебя.

— Не понимаю, к чему ты клонишь. Мне было плохо. Я не знала, что делать.

— Ой ли, — мама вскинула брови. — Ни концерта, ни угроз. Взяла и удрала. Легко и просто, как будто этого и хотела.

Я нахмурилась. Слезы высохли.

Вот и слова поддержки. Поэтому мы с матерью почти никогда не говорили по душам. Она не умела сочувствовать.

— Я что, должна была выпытывать у него, что его во мне не устроило? Серьезно?

— Поговорить ты с ним должна была точно. И должна до сих пор. Сама же знаешь, что это не бесповоротно, — мама, глядя на меня, снова прищурилась. — Подними-ка голову и не прячь глаза, Нюта. Скажи мне, девочка моя, ведь тебе слова этой стервы тоже запали в душу? Глубоко запали, едко, как проклятье. И ты испугалась. Испугалась, что так и будет. А он дал тебе повод. Хотела же убежать, признайся?

— Я… не знаю…

— Взять, все бросить и убежать. Как улитка спрятаться, — мать горько улыбнулась. — Не смотри так обиженно. Я не зла тебе желаю, а силы. И здравого смысла. Не знаю, правду он тебе сказал об измене или нет, но, если ты готова к тем испытаниям, что вас ждут, узнай это. Не беги. Подумай спокойно, головой, как всегда делала. Сможешь ли, справишься ли…

Мы помолчали. Я глотнула вина и всхлипнула.

— После его слов что-то разбилось, да? — мама накрыла мою ладонь своей. — Меньше любовь стала?

— Не знаю. Это было слишком неожиданно.

— Раз не знаешь, поговори с ним. Он, хоть и старше тебя, но, как я думаю, тоже запутался. С такой-то семьей. День-другой — езжай обратно. Мы тебе во всем поможем, но решать за тебя никто не будет.

Рыдания подступили к самому горлу, и я спросила сдавленно:

— А, может, так лучше? Если мы расстанемся? Что, если… Если у нас никогда не будет детей? Если не получится…

Мама недовольно посмотрела на меня.

— А если завтра ядерная война?

— Мама!

— А ты будущее "еслями" не мерь. Неврастиничкой станешь. Хотя, по-моему, уже…

— Ну спасибо…

— Допивай свое вино, и иди спать. Утро вечера мудренее, — она отвернулась к окну и закусила губу, о чем-то раздумывая. Я ждала, напряженно наблюдая за ней.

— Одно запомни, — со вздохом произнесла она и обернулась. — Тебе нужно с ним поговорить. И только потом решить для себя — да или нет, никого не мучая.

— Ты думаешь, он мне соврал?

Почему-то вспомнилась бумажка с красным крестом под его пальцами.

— Думаю, — мать кивнула.

Я поднялась и поцеловала ее в щеку.

— Спасибо, мам. Спокойной ночи.

— Спокойной, — мама снова отвернулась к окну, а я, ещё раз проверив мобильный на наличие сообщений, поплелась в свою комнату.

Может, я и хотела сбежать, но он позволил. Он оттолкнул меня и не захотел догнать.

Почему?

И уже в полусонной дреме поднялись из памяти его же слова: "Иногда, когда ты кого-то сильно любишь, ты пытаешься защитить его всеми возможными способами. Даже причиняя ему боль. Потому что эту боль он выдержит, а ту, от которой его пытаются защитить — нет".

— Господи, Шершнев, — прошептала я, проваливаясь в сон. — Ты переиграл в босса…

* * *

В жизни Алексея иногда бывали такие дни, когда он ощущал себя всесильным. Жизненные неудачи тогда отходили в тень, обиды забывались, и он был готов рваться к цели и побеждать. Сегодняшний день начался именно с такого ощущения. Алексей пребывал в очень хорошем расположении духа, хотя повода вроде бы и не имелось, разве что только выпал первый снег. Красивый, чистый, крепкий, с хрустом под ногами и буксующей зимней резиной. Но большая машина Алексея ничего не боялась, как и он сам.

На работе он, по случаю отличного настроения, решил побыть "хорошим полицейским" и, всем без исключения пожелав доброго утра, направился прямиком в кабинет Шершнева — очень Алексея беспокоил вопрос с премией. Детям нужны были подарки к Новому году, и искать всякую ерунду, типа штаба щенячьего патруля и Леди Баг в водной трансформации (это вообще что?) следовало заранее.

— Приветствую, — Алексей завалился в кресло перед столом босса и, откинувшись на спинку, сцепил на уровне груди пальцы в замок. — Что, Женек, по кофею?

Евгений стоял у окна. Через полоски жалюзи, чуть приоткрытых, ему на лицо падал холодный свет с улицы, и Шершнев казался бледным и вообще синим, как труп. Алексея это нелестное для друга сравнение смутило.

— Эй, хватит медитировать.

Женя кивнул и вернулся за свой стол.

— Так, Леш, — босс дернул полу пиджака, попавшую ему под пятую точку. — Завтра нас ждут на совещании в министерстве. Вопросы пришлют, я просмотрю, а ты возьми список у Даши.

— Да все как всегда, — Алексей отмахнулся. — Чего достигли, где не справились, сколько откатов не доплатили. Ты мне лучше скажи, ты что в образе с утра пораньше?

Шершнев холодно посмотрел на собеседника.

— Мы работать собираемся или как?

— Или как. Ты, когда не в духе, с тобой работать невозможно, — Алексей перегнулся через стол и снял с небольшой стопки бумаг самую верхнюю, которую приметил пару минут назад. — Это что? Заява на увольнение?

— Да.

— От Ани?

— Да.

— И ты подписал?

— Как видишь.

— За каким фигом, друже?

— Так надо, — Женя протянул руку и, отобрав у Алексея заявление, вернул бумагу на место.

— Не понял, — Алексей нахмурился. — Что у вас стряслось? Хорошая же девка…

Женя опустил глаза.

— Стечение обстоятельств.

— И?

— Я в воскресенье встречался с Натальей. Аня нас видела.

Алексей вскинул одну бровь.

— Где? В постели?

— Да нет, конечно. В ресторане. И как мы потом поехали домой.

— В смысле — домой? Ты опять с катушек слетел?

— Ты меня ещё учить будешь?

Алексей поднял руки ладонями от себя.

— Без базара. Так ты опять за эту… Хм… Зацепился?

— Ни за кого я не цеплялся, — Женя протер глаза. — Она родила несколько месяцев назад. Не здесь, в своем городе. И теперь пытается выяснить, кто отец ее ребенка.

Алексей хмыкнул.

— Как на нее похоже… Думала, тебя взять в оборот?

Женя откинулся на спинку кресла и пожал плечами.

Не знаю… Она сильно изменилась. Словно ей уже никто не нужен. Сказала, что теперь стала счастливой. Что-то поняла для себя. Она все пыталась увидеться, а я ее игнорировал. А теперь решил разобраться, чтобы отстала, и вот…

— Чего "вот"? Между вами что-то было?

Женя злобно посмотрел на собеседника.

— Я, по-твоему, тупой кобель?

Алексей развел руками:

— С кем не бывает.

— Не бывает. Кофе попили, она мне показала фотки своего пацана, а я ей объяснил, что детей у меня быть не может. Она попросила пройти тест. Я сказал, что смысла тратиться нет. Мало того, что пацан темный, так я ещё и пустой. Попросила доказательств — я предложил завезти ей документы. Все. Отвез ее к родственнице, у которой она остановилась, а потом заехал за бумагами, домой.

— А потом — к ней?

— Леш, я просто отдал ей эти бумажки, с результатами, — Женя опустил глаза. — У меня уже новые есть.

— Значит, выстоял…

— Да чего там стоять. У меня Аня… была…

— Не гони.

Но Женя продолжал, не слушая собеседника:

— Наташка документы увидела, начала меня жалеть. Типа, только когда своего ребенка на руки взяла, поняла, что такое счастье. А я, вроде как, никогда этого не пойму.

— Отличное счастье — не знать, от кого залетела, — Алексей подался вперед. — А Ане зачем лапшу навешал? Ну, видела она тебя с этой "всем и каждому", ты бы объяснил ей, как мне. В чем проблема-то?

Женя потер ладонью верхнюю губу и, приподняв клавиатуру, протянул Алексею бумагу с красным крестом.

Алексей повертел ее в руках, нахмурился.

— И чего? Тут по-русски — ни слова.

— Цифру видишь?

— Двадцать процентов? И знак впереди…

— Менее. Менее двадцати процентов на положительный результат. Все стало только хуже.

Алексей кивнул и, отложив бумажку, выжидательно посмотрел на собеседника.

— А Аня видела это письмо?

Женя покачал головой.

— То есть, ты просто дал ей понять, что изменял?

— Да.

— Ф-у-у-ух, Шершень. Ну ты и придурок, — Алексей развел руками. — Зачем? Зачем ты так с ней? Она тебя любит, идиота, любит, понимаешь?

— Она молодая, у нее все впереди. Ей так будет лучше. Она измотает себя. Как получилось с работой.

— Она что, дура? Наивная девочка в розовых очках?

— Нет, но она не понимает…

— Ты не понимаешь, — Алексей ткнул в друга пальцем. — Ты. Взял и решил все за нее. А имел ли на это право?

— Она найдет себе нормального мужика. И с ним будет счастлива. С кучей детей.

— Да мать твою, Шершень! Можно иметь кучу детей и не быть счастливым! Зачем ей кто-то, если она любит тебя?

— Я ей жизнь сломаю.

— Ты уже ее ломаешь. Тупостью своей. Жертвенностью, которая нафиг никому не сдалась. Зачем ты так с ней? Без правды, через ложь. Эх…

Алексей поднялся. Руки чесались взять собеседника за воротник и хорошенько так тряхнуть. Но в том положении, в котором они были сейчас, приходилось обходиться словами. Может, Аня ему и залепит потом.

— Ты умный парень, Жень. В работе ас, архитектор от Бога, но любимым быть не умеешь. Вот нет ее теперь в твоей жизни. Хорошо тебе? А ей каково? Не подумал?

Почему-то было обидно. Ведь не касалась его эта их любовь, но каждый раз видя, как они вели себя вместе, как счастлив был Женя, как смотрела на него эта девочка, рядом с Шершневым превращавшаяся в сильную, уверенную в себе, влюбленную женщину, Алексей чувствовал зависть. Хорошую такую зависть. И тоску. Этим двоим вместе море было по колено. А поодиночке они рисковали застрять в болоте собственных амбиций.

Алексей хлопнул дверью. Постоял, глядя на Дашу, которая расставляла чашки с кофе на подносе.

— Принесешь мне в кабинет?

Секретарша кивнула, хотела что-то сказать, но не успела. Дверь кабинета неплохо приложила Алексея по спине.

— Э! — он отпрыгнул в сторону. — Сдурел, друже?

— Про субординацию не забывай, — бросил Шершнев, проходя мимо и на ходу натягивая пальто. У лестницы только сподобился обернуться.

— Спасибо, Лех, — и, козырнув, как на плацу, поспешил вниз.

— Всегда пожалуйста, балбес, — тихо ответил Алексей уже в пустоту.