Глава 20

Я правда хотел поспать хотя бы этот час, но мой план летит к чертям, когда узнаю, что девочка эта взбалмошная таблеток нажралась. Я не знаю каких и сколько, но сам факт того, что ромашка навредила себе, да еще и специально, почему-то злит меня. Я стараюсь не вникать в дела пациентов, но с ней по-другому. Я словно ответственность чувствую за нее или что хуже. Хрен поймешь. Поднимаюсь в травматологическое отделение. У ее палаты сразу же замечаю столпившихся медсестер и пациентов-ротозеев. Захожу внутрь. Все расступаются при виде меня. – Кирилл Александрович, извините, я бы не звонила… Быстро оцениваю обстановку. Ляля. Лежит на полу. Не двигается. Бледная как смерть. – Что случилось? Окидываю взглядом медсестру Наташу и еще одну пожилую пациентку. – Я спрашиваю, что здесь произошло? Быстро подхожу к девочке и пульс проверяю. Запястье очень тонкое, кожа прозрачная. Видно синие венки и пульс. Слабый, но есть. Она без сознания. – Мы нашли ее на полу в таком состоянии. А рядом пузырек таблеток был. – Каких? Покажите. – Моих. Вот. Я это для крепкого сна принимаю, но вы не думайте, только по четвертинке. Быстро беру пузырек. Черт возьми. Сильные. – Сколько таблеток было там? – Почти полный был. Высыпаю на ладонь пилюли. Меньше половины нет. Дура, что наделала! – Наташа, капельницу давай и отдельную палату готовь. Бегом! Подхватываю Лялю на руки, к себе прижимая. Не двигается. Как мертвая. Блядь. Она и будет мертвой, если ничего не сделать. Какого хрена она вообще это сделала? Черт возьми. Несу куколку в отдельную одиночную палату. Не хочу лишних глаз, да и хорошо, что такое место есть. Укладываю ее на кровать. Девочка все еще без сознания. Следующие два часа провожу детоксикацию и вывожу таблетки из ее организма. Там не столько передоз был, сколько последствия. Давление у ромашки упало до критической отметки. Она и так была слабой, а тут и вовсе организму такая доза лошадиная. Сжимаю зубы. Я обязан сообщить об инциденте, и я прекрасно знаю, что ее ждет теперь. Черт. Наташа мельтешит рядом, помогает. – Кирилл Александрович, когда Климнюку звонить будем? – Подожди. Я сам разберусь. – Ну так он же должен… – Я сказал, не лезь! Я сам кому надо сообщу. Вижу, как недовольно кривится Наташа, но она не сдаст, иначе вылетит отсюда уже завтра с песней. В палате полутьма. Подключаю ромашку к монитору. Хочу убедиться, что сердце ее нормально работает. Ну, давай же. Просыпайся. Девочка спит. Два часа точно. Я сижу напротив. Уходить не хочу. Лично хочу ей башку открутить за то, что наделала. Только среди ночи слышу слабый голос. Проснулась наконец-то. *** – Где я? – В больнице. Едва сдерживаю себя, чтобы не сорваться. Я реаниматолог, а не психолог. Мне насрать на всякие там чувства. Мне нужно, чтобы мой пациент дышал. Все. – Кирилл Александрович, это вы? – Да. Не вставай. Лежи уже. Смотрю на нее. Уставшая, перепуганная. Губы бледные. Дите дитем. Девочка замечает капельницу в руке и дергается. – Зачем? Зачем капельница? – А ты как думаешь? Тихо. Ляль, перестань дергаться! Ты таблеток наелась. Выводим это из тебя. Виновато опускает глаза. Реветь начинает почему-то. Делаю глубокий выдох. Только этого еще не хватало. – Перестань, не то вколю успокоительное. Тут же подбирается вся. Слезы рукой вытирает. – Не надо. Не надо успокоительное. Устало провожу руками по лицу. Сажусь рядом с ней на стул. Смотрю на эту балерину и одного понять не могу: что происходит в ее голове? – Зачем ты сделала это? Молчит. Глаза опускает. Плачет она, вот только ни единого звука не издает. – Или ты мне скажешь, или завтра будешь объяснять Климнюку сама. Всхлипывает. Да что ж такое! Что-то щемит внутри. Болит, хотя болеть вовсе не должно. Она пациентка моя. Никто. Просто девочка с явным нервным срывом и потенциальная клиентка для неврологического отделения уже. – Балет, – говорит так тихо, что я едва слышу. – Что? – Балет. Я больше никогда… никогда не смогу заниматься балетом. Сегодня Геннадий Петрович сказал после того, как снимки мои увидел. Почему-то хочется закурить, но здесь точно нельзя. Да и при ней тоже. – Мне жаль, но что, из-за этого надо умирать? Тебе не для кого жить? Молчит. Отворачивается. Дура. Слов просто нет. Поднимаюсь, видя, что капельница докапала. Вытаскиваю иглу. – Ай-ай, больно! – Тихо. Не пищи. Заклеиваю ранку. – Согни руку в локте. Здесь будешь теперь лежать. Если станет плохо, позови Наташу. Завтра на обходе решим, что с тобой делать. Иду на выход, но в последний момент она окликает меня: – Подождите, Кирилл Александрович! Что теперь будет со мной? Говорит тихо, жалобно, но я слышу. Черт. Я должен следовать инструкции. – Поставят на учет у психиатра. – Что? Нет, пожалуйста! Кирилл Александрович. Не делайте… Стискиваю зубы так, что аж челюсть хрустит. – Так надо, девочка.