Глава 13

Голова раскалывалась. Мутило. Я лежу или сижу? Не понятно… Не организм, а мешок мешком. Пошевелила пальцем – будто он тонну весил. Ничего не помню, хотя вот: были конфеты, Джек Дэниэлс и слёзы. Поспать бы ещё, но надо же идти на работу! Договор отвезти и…

Я попыталась размежить веки. Они не разлипались, словно склеились. Во рту было сухо, как в пустыне. Наверное, вчерашний виски у Полины протух. Или две её болонки нормальный вылакали и заменили на керосин, – с бодростью болотной амёбы думала я разные глупости.

Что за шум странный? Гудит. Самолёт или пылесос? Тьфу, откуда тут пылесос?! Кстати, а где я? Но как же противно гудит. Может, это просто в моих ушах? В качестве компенсации того, что глаза упорно не открываются. Видимо, случился передоз виски, суши и шоколада. Здравствуй, белочка…

Внезапно рядом раздалось грубое:

– Fucking shit! She's waking up1.

О! А это что?! Я попыталась распахнуть глаза, но вялые моргания ничего не дали, кроме шуршащей, трикотажной темноты. Я с усилием попробовала встать, поднять руки. Боже, что это на них?! Наручники?! Что за шуточки?!

И тут сквозь муть и туман в голове я вспомнила, что произошло на самом деле. Холодный пот прошиб меня, несмотря на жару.

– Эй! – вырвалось у меня. – Кто вы?!

В ответ новый укол в шею, и тягучий сон опять потащил меня в мрачную нору. Я отчаянно пыталась выбраться и снова проваливалась так, что аж уши закладывало. Сквозь мерный гул прорывались голоса. Мужские. Американский говор и ещё гортанный английский, с акцентом. Затем началась тряска. Рёв, и снова ямы. Шум мотора поменьше. Шаги. А потом всё прекратилось и стало тихо.

* * *

Полусонная, полуотравленная и испуганная до одури, я сидела на жёстком стуле и могла только слушать. Хотелось заплакать, кричать громко, потребовать свободы и объяснений, но вдруг откуда-то из подсознания маминым голосом донеслось: «Если плохие люди вдруг заберут тебя, Фарушка, знай, что обязательно, слышишь, обязательно тебя найдут и спасут. Иначе быть не может. Поэтому даже если будет страшно, ты просто сиди и спокойно жди, когда хорошие дяди спасут тебя от плохих. А пока ждёшь, не кусайся и не дерись, старайся не плакать и злых дядей не злить ещё сильнее. Просто жди».

Память услужливо показала совсем молодую маму, сидящую на корточках передо мной. Этот разговор она затеяла после того, как в детский садик за мной пришла чужая тётя и увела бы, пообещав торт из мороженого, который папа купил, если бы не мой друг Васька. Белобрысый мой товарищ заорал во всю глотку: «Караул! Караул! Сюда!! Наших воруют!!!» Взрослая женщина испугалась его почему-то, выпустила мою ладошку и бросилась в кусты сирени. Прямо на каблуках. К нам набежали воспитательницы, нянечка и бородатый дворник Дрон Дроныч с метлой. Суетились. Васька кричал, как будто его завели, и завод никак не кончался. А я так толком ничего и не поняла. Торта мне не дали, но зато все расспрашивали об этой тёте, и я рассказывала с удовольствием, довольная вниманием и ажиотажем. Незнакомая тётя мне понравилась: красивая, как из телевизора.

А потом мы быстро переехали в Ярославль. И мама стала мне рассказывать про то, что с чужими дядями и тётями разговаривать нельзя, она даже сказала: «У нас с тобой и папой, Фарушка, будет пароль. Чтобы никто не догадался! Придумаешь?» И я сказала: «Барашек хочет каши». «Хорошо, – выдохнула мама, – запомни его на всю жизнь, ладно? Кто бы ни сказал тебе даже что-то срочное или важное, ты спрашивай пароль. Не скажут, значит, не верь и беги от этих дядь и тёть подальше».

Кстати, почему моего любимого плюшевого медведя звали Барашком, сказать не возможно. Придумалось так, и всё. Видимо, женская логика уже в три года работала у меня на всю катушку. Многократно выстиранный и восстановленный умелой швеёй «Барашек» с голубой ленточкой на шее до сих пор живёт со мной. Так как больше меня похищать не пытались, пароль пригодился только для электронной почты и банковского счёта. «Барашек_хочет_каши123», набранный английским шрифтом, оказался непосильным для супер хакеров, и потому за всю жизнь меня никому взломать не удалось.

Сейчас, сидя со скованными наручниками руками на неудобном стуле посреди темноты и жары, я тщетно старалась не дрожать и повторяла себе: «Просто сиди, Люба, и жди. Ты ещё жива, а значит, можно будет договориться. Но пока просто жди. Раф тебя найдёт. Или папа. Или полиция…».

* * *

Щелчок, скрип дверных петель, стремительные шаги.

– Посмотрите, какой у нас есть для вас сюрприз, господин Соколофф, – сказал на ломанном английском раскатистый бас. И с моей головы сдёрнули мешок. Свет ослепил меня, всё расплылось жёлтыми и голубыми пятнами перед глазами. Моргая и стараясь свыкнуться с ворвавшимся беспощадно светом, я постепенно рассмотрела перед собой несколько фигур в светлых штанах и туниках, черные головы и экран ноутбука перед собой. А на нём…

– Папа? – выдохнула я.

Никогда не видела у него таких глаз. И военной формы. И кабинета.

– Люба, – хрипло сказал папа. – Ты цела? Ты в порядке?

– Да, я цела. Я ничего не пони… – договорить мне не удалось, кто-то зажал мне горячей лапищей рот.

– Если вы не выполните наших требований, с дочерью можете попрощаться! – пробасил на ужасном английском громила за моей спиной. – У вас два дня.

Крышку ноутбука захлопнули.

Стул, на котором я сидела, развернули одной рукой, и я встретилась с двумя чёрными южными глазами в прорезях балаклавы.

– Английский говорить?

– Да, – шепнула я, прижимаясь к спинке стула.

– Вести себя хорошо, жить. Вести себя плохо, кричать, много говорить, руки-ноги отрежем. И язык.

– Я буду вести себя хорошо! Очень! – воскликнула я с готовностью. – Могу даже полы помыть!

Южноглазый усмехнулся и кивнул за мою спину. Наручники расцепили. Я растёрла затёкшие кисти и осторожно оглянулась. Двое рослых мужчин с явно военной выправкой оценивающе посмотрели на меня. Один сказал что-то на неизвестном языке. Второй ответил. Они гадко засмеялись.

Я поняла, что сижу без обуви, и юбка слишком неприглядно открывает колени. Поторопилась натянуть подол, прикрыть трясущимися руками растёгнутый ворот блузки. А где моя шубка и сапоги? Лучше молчать. Пока цела.

– Вода, – показал пренебрежительно на бутылку на низком столике южноглазый. Потом выдал распоряжения сообщникам, и те вышли. – Мы следить за тобой. Вести себя хорошо.

Я активно закивала. Главгад покинул помещение, и дверь захлопнулась. Что-то проскрежетало. Засов?

Ком подкатил к горлу. Голова кружилась. Но я встала. Комната была небольшой и полутёмной. Покрытые извёсткой стены. Не кровать, а узкая кушетка. На полу вытертый до дыр узорчатый рыжеватый ковёр. Приземистый столик, старый стул и окно, закрытое жалюзи, сквозь щели которых пробивался жёлтый свет. В углу ведро. Где я? И с кем?

Лучше молчать, – повторил мой внутренний голос.

Одно было ясно, товарищи в балаклавах были способны напугать моего папу. А испуганным я его никогда не видела. Ни разу!

Я на цыпочках приблизилась к окну. Дверь мгновенно распахнулась. Южноглазый напомнил:

– Мы тебя видеть!

– Да-да. Если нельзя подходить, я не подойду. – Отскочила я от окна, отмечая про себя, что акцент у него казался фальшивым. Наши мальчишки в школьном спектакле нечто похожее на английском изображали.

– Нельзя, – прорычал тюремщик и как бы ненароком достал длинный нож.

Между моими лопатками потекли струйки ледяного пота. И я развела руки, как бы сдаваясь, а затем бочком-бочком вернулась к стулу.

– Всё-всё, я хорошо себя веду.

Дверь за главгадом снова закрылась.

Единственным, что я успела заметить, был высокий каменный забор и пустынная полоска двора, залитая солнцем. Ни одного дерева, ни кусочка земли, ни травы, ни снега. В голове всплыла картинка из книги про Ходжу Насреддина. И рассказы дедушки про Ташкент, куда их с ребятами из училища увезли в эвакуацию во время войны. Впрочем, с таким же успехом это мог быть и склад в Астрахани или на пустыре в двух шагах от Москвы.

Куда, чёрт возьми, меня занесло?!

Всё было настолько нереальным, что просто не могло случиться со мной. Даже слёзы не навернулись на глаза от фантастичности ситуации. «Сиди, Люба, и жди» – повторяла в голове мама. А кого ждать? Обиженного насмерть Рафа или папу, который уехал на край света? Ждать – самое трудное, особенно для меня. И не поговорить, не выяснить, а так и подмывало. Останавливала только фраза бандита про язык. Я его физически ощутила в собственном рту. Стало дурно. Нет, помолчу, язык мне ещё пригодится.

Я пересела на край кушетки и прислушалась.

В голове вертелось столько вопросов! Неизвестность убивает. Впрочем, главное, что пока не убили меня. Значит, я представляю для них ценность. Допустим, как объект для шантажа папы. Балаклавы на головах – тоже хорошо, не хотят быть узнанными. Значит, есть шанс, что они не зарежут меня при любом исходе. Театральный английский на это же указывает. По крайней мере, есть план в каком-то из вариантов меня оставить в живых…

Что ещё хорошего? Кроме того, что я пока дышу, хорошего не наблюдалось. Эх, и ведь нужен был мне телохранитель на самом деле! А не спас. И вряд ли спасёт. Слово «накаркала» клевало меня в виски. Я заслужила почётную медаль «Каркуши Российской Федерации и супер-лоха». Кто там говорил, что желания нужно держать при себе? А то сбываются…

Дрожа, как осиновый лист, я присмотрелась к приземистому столику: а отворачиваются ли у него ножки?

Где-то вдалеке за окном протяжно запел муэдзин.

1Дерьмо собачье! Она просыпается.(англ.)