Глава 29

Настя лежала пластом на верхней полке в плацкарте и смотрела в окно. Поля, поля, поля. Бесконечные, словно где–то там, вдалеке, край земли. Красивый, но однообразный пейзаж быстро наскучил и не отвлекал от вялотекущих мыслей, что, в принципе, было ей даже на руку.

Низ живота неприятно тянуло, лишний раз напоминая о ещё одной причине для расстройства, и Настя периодически закрывала глаза, чтобы не дать слезам прорваться наружу.

Девушка бросила взгляд на спящего на боковом месте Димку и улыбнулась с умилением. Крупный парень весь вечер мостился и так и сяк на полке, кряхтя и жалуясь, но сейчас спал как младенец–ангелочек из мультиков, подложив руки под щёку.

Он заметил её состояние сразу, но так и не сказал ни слова — понял, пока не стоит беспокоить. Зато полностью взял на себя опеку над мелкими бандитами, а по совместительству и братьями–близнецами свей ненаглядной. Те же, очарованные и его обаянием, и недосягаемой пока взрослостью и опытностью, засыпали доброжелательного и дружелюбного парня миллионом вопросов, по своей привычке говоря одновременно и почти в такт. Почти, но не всегда. Настя к такой манере давно привыкла, ровно как и все домашние, а вот Диме пришлось приноровиться.

«Он идеальный. И был бы отличным отцом, — вздыхала про себя Настя и прижимала ладонь к животу. — Но, может быть, раз не вышло, то и не надо торопиться? А вдруг у нас какие–то проблемы с этим, и будем мы, как мамина коллега, больше десяти лет по врачам мотаться? Блин, что решить–то?»

Всю дорогу она мучилась и страдала, обзывала себя эгоисткой, раз думает о своих личных проблемах больше, чем о семейных.

Да только об отце она и говорить не хотела! Не могла простить! Не хотела! Но мысли возвращались, беспощадные в своей неотвратимости и настойчивости. Желчно–горькие, тяжёлые, навязчивые.

«Нетушки! Об этом я подумаю, когда вернусь домой. Сейчас я с Димой, и надо как–то дистанцироваться и не портить ему отдых и знакомство с дедулей и бабулей!» — дала себе установку Настя. И честно пыталась следовать ей. Не всегда выходило, но она пыталась.

— Чего не спишь? — донёсся тихий голос любимого.

Настя снова отвернулась от окна и снова не удержалась от улыбки. Димка. Её любимый мужчина. Её счастье. Её солнце.

— Потом расскажу, ладно? — почти беззвучно ответила она, но он словно прочитал по губам, кивнул.

— Идём умываться? — парень кивнул в сторону санитарной клетушки, и настала очередь Насти кивать.

Стараясь не разбудить близнецов и остальных пассажиров, парочка тихонько прокралась в конец вагона. И Димка попытался прорваться вместе со своей ненаглядной в малюсенький туалет.

— Ну уж нет, дорогой. — Настя выставила перед собой палец, как учитель, вынужденный объяснять прописные истины нерадивому школяру. — Там грязно и ни капельки не романтично, а ещё мало места. И я уже не говорю о глубоко интимных, чисто женских моментах. — Она выразительно посмотрела на него. — В общем, подожди здесь, я первая.

Дима только сощурил глаза и выгнул бровь, как бы говоря: «Я тебе это припомню», но сделал шаг назад и поднял руки, уважая желание своей дамы. Ему безумно хотелось коснуться её, прижаться покрепче, не отпускать, ведь он и так уже столько дней почти не имел возможности побыть рядом. Но и не признать её правоту тоже не мог. Он снова погорячился, поддался чувствам, не подумав. Близость Насти совершенно лишала здравого смысла, и такая реакция, не особо присущая ему ранее, то раздражала, то забавляла.

— Не уходи, я быстро. Надо поговорить, — коротко сообщил Дима, когда умытая и порозовевшая (как он подумал, от наверняка неприличных мыслей) Настя выпорхнула в квадратный предбанник–тамбур.

— Ладушки, — беззаботно ответила она.

Только вот когда он вышел, Настя стояла с идеально прямой спиной и смотрела в окно. Нервничала.

— Чего ты такая последние дни? — спросил Дима, обнимая за тонкую талию, привычно укладывая большую горячую ладонь на животик. — Извини, что сейчас спрашиваю, но я не знаю, как там у твоих всё устроено, мало ли, вдруг толком не будет времени пообщаться наедине. — Ладонь ещё раз огладила немного округлившийся живот и Настя почувствовала, как замер парень, затаил дыхание на пару секунд. Но вывод сделал верный. — Ты не беременна, да? Наоборот, да?

— Угу, — едва слышно выдохнула Настя и вся сжалась. Её тут же обняли ещё нежнее, ещё бережнее, поцеловали в шею, плечико, чисто кошачьим жестом потёрлись лохматой головой о её щёку.

— Ты из–за этого так расстроилась или есть что–то ещё? Я ведь тебе говорил, что мы могли попасть в безопасные дни, ничего страшного не случилось, попробуем ещё, и ещё, и ещё… — жарко шептал он в порозовевшее ушко. — Я тебя люблю, котёночек, очень сильно люблю.

— Я… — Настя обернулась в кольце его рук и подняла глаза на коварного искусителя. Он смотрел таким взглядом, что все мысли разом вылетели из головы напрочь, осталось лишь желание. Не такое, как всегда, с примесью солнца и весеннего тепла, а тёмное, страстное, будто концентрированное. Квинтэссенция страсти, обладания, власти.

Настя и не думала, что способна на такие глубокие чувства. Собственнические. Непримиримые. Бушующие. Но сейчас, после предательства отца, неподдельных боли и отчаяния матери, после собственных переживаний и страхов, она словно родилась заново. Для любви. Для счастья. Для него, Димы.

И пусть это случилось в неромантичном месте, в неподходящее время, и наверняка за ними подглядывали через стеклянное окно проснувшиеся пассажиры. Ей было наплевать. Она была просто счастлива. Она любила и её любили. Он, её мужчина.

Огромные прозрачные капли стремительно прокатились по щекам и упали на грудь, но Настя этого не почувствовала, это было неважно. Она целовала его со всем безумием и страстью по–настоящему любящей женщины. И обнимала сильно, жадно. И гладила тонкими пальчиками по спине нежно, чтобы через мгновение впиться пальцами, прижимая к себе сильнее.

— Вот это я понимаю «доброе утро», — немного ошарашенно, хоть и довольно, вымолвил Димка, когда они наконец разорвали объятия.

— Дурак, — глядя в пол, отвечала ему Настя. — Я просто тоже тебя люблю. Давай потом поговорим, ладно? Наверняка сейчас все поползут в туалет, а мы здесь мешаем.

— Да и пофиг. Насть, что случилось? Я правильно понял, что…

— Да правильно, правильно, — нетерпеливо перебила девушка. — У нас дома просто звездец. Не хочу рассказывать, так как ударюсь в слёзы, и малые будут переживать, они всегда просекают, если я реву.

— А у нас…

— … всё хорошо, — закончила Настя, в очередной раз перебив любимого. — Идём к мелким.

— Иван Иванович и Полина Семёновна, Иван Иванович и Полина Семёновна, — бормотал под нос Димка, стоя с чемоданами и сумками в тамбуре.

Близнецам, как обычно вовремя, захотелось в туалет, и они с Настей удалились, оставив парня одного. И не появлялись, хотя проводник десять раз предупредил, что остановка чисто символическая и выскакивать на перрон надо ну очень оперативно.

Поезд уже тормозил, а хулиганьё так и не появлялось, и Дима начинал всерьёз нервничать. Выгружаться ему без них, не выгружаться — было совершенно не ясно. А если они не успеют выйти? А вдруг у них с собой нет денег и они не смогут вернуться, если проедут? Можно ли бросить эти чёртовы чемоданы и запрыгнуть в вагон на ходу при необходимости? И можно ли вообще их бросать, или там не одежда, а стекло и какая–нибудь мелкая техника?

— А ну бегом! — донёсся сквозь перестук колёс голос Насти, и он облегчённо выдохнул. Успели!

Проводник уверенными привычными движениями за доли секунды открыл двери, выпустил ребят и даже помог с багажом. Коротюсенький перрон оказался совсем в другом месте, и компании пришлось выгружаться прямо на сырую землю, поэтому помощь оказалась не лишней.

— С приехалом! — с непривычным Диме акцентом поприветствовал их мощный, статный мужчина.

— Деда! — в два голоса заорали мальчишки и через секунду уже сидели у того на руках.

— Дедуля! — не менее звонко крикнула Настя и тоже не стала чинно стоять и дожидаться — подбежала к дедушке, обняла прямо вместе с повисшими на нём братьями.

— Здравствуйте. — Дима вытянулся по струнке смирно. Отчего–то шуточка «можете не переживать, я сверху прыгать не буду» застряла где–то в горле, а имя дедушки вылетело из головы, будто он его и не знал. Да и не казался этот высокий, крупный мужчина дедушкой, уж больно молодо выглядел.

— Ишь, как замер–то! Правильно! — раскатисто заявил Иван Иванович. — Поглядим сперва на тебя, а то, может, и не придёшься ко двору.

Мужчина заломил бровь, и Дима понял, что его откровенно подкалывают. Только вот отмереть пока не получалось. Не думал, не гадал он, что знакомиться с роднёй любимой девушки в статусе не просто друга, а уже парня, даже жениха — такое нервнозатратное дело. И оказался не готов. Абсолютно не готов.

— Дедушка, ну чего ты так? — попеняла ласковым голосом Настя.

— А ты, красавица, в мужские разговоры не лезь, уж будь добра, — посмотрел на внучку из–под тёмных с явной проседью бровей дед. — Мы сами разберёмся.

Фраза «Этого я и боюсь» буквально повисла в воздухе. Настя только посмотрела на дедулю предупреждающе, защищая своего мужчину и свой выбор, но вслух спорить не стала. Может, и есть смысл, чтобы они поговорили по–мужски. Кто его там знает, что это значит, в конце концов?

Близнецы, никого не дожидаясь, умчались по тропинке к бабушке, Иван Иванович шёл молча, что–то обдумывая, а не болтая с внучкой, как это обычно бывало, и Настя с Димой смогли наконец отдохнуть от шума, который в больших количествах производили два мальчугана уже почти восьми лет.

Запах травы, полевых цветов и речной тины, ярко палящее солнце, щебет птиц, стрекотание сверчков и, вполне возможно, ещё каких–то незнакомых насекомых настраивали на благодушный лад настолько, что Дима смог немного расслабиться. Несколько минут перерыва до знакомства с бабулей своей ненаглядной.

В голову парня закралась мысль — а не погорячился ли он с поездкой? Вспоминались слова Насти о том, что мама у неё не подарок, с характером, да и вообще женщина себе на уме. А здесь её родная мать! Вдруг это будет тёща в кубе? Он ещё и с будущей тёщей–то не познакомился, а уже лезет в пасть льва.

Образ сухонькой, морщинистой от улыбок, добродушной старушки, обожающей печь пирожки и кормить ими малышню, а-ля героини Татьяны Пельтцер, вмиг сменился на образ мачехи из сказки «Морозко», красивой, но строгой, тяжёлой на руку, хмурой и недовольной женщины. Несмотря на зной, Димка даже поёжился от подобной перспективы.

Настя же просто была счастлива. Все заботы и тревоги отчего дома отступили, словно подгорелый бочок хлеба, который безжалостно отрезали острым ножом, оставив лишь красивый, пышный и вкусный каравай.

Привычные с детства запахи деревни, леса, реки, ощущение свободы и бескрайнего пространства пьянили. Лёгкое головокружение от свежего чистого воздуха дополняло это неустойчивое и немного блаженное состояние, заставляя сильнее прижиматься к мужскому плечу.

Идти было не очень удобно, так как Дима нёс сразу по несколько сумок в каждой руке, но сейчас Настю это не заботило. Ей хотелось раскинуть руки в стороны и кружиться, кружиться, кружиться. И если бы не присутствие дедушки, она бы так и поступила. Димка её не смущал.

— Внучка, не прыгай на парубка, ты его сейчас в траву свалишь, он и так едва тащит все эти баулы. Что там мать твоя напхала?

Иван Иванович умудрялся тянуть и «а» и «о», дивным образом меняя их местами, что Дима понял, о чём тот говорит, больше из контекста и хитрого прищура из–под кустистых бровей, чем по смыслу. Речь казалась сумасшедшим миксом русского, украинского и — здесь он был не до конца уверен, но помнил из истории родного края, что особенность менять «а» и «о» была у какой–то из малых народностей, — предположительно эвенскийского.

«Эвенки ведь здесь жили и живут, да? — пытался сообразить Дима. — Ёшкин Кот, о чём я думаю вообще?»

— Ой, дедуль, да я и сама не в курсе. Ты ж знаешь ма, с той спорить бесполезно. Я просто смылась из дому, когда мне надоело ей объяснять, что у вас уже стопятьсот пледов и столько же полотенец, она ж каждый раз их вам передаёт помимо остального барахла.

— А приправки те острые, от которых рожа красная, как трусы у Михалыча из Нашей Раши, положила?

— Положила, конечно. Ты ж ей тридцать раз позвонил и напомнил.

— А Борька мне ничего не передавал? — допытывал дедуля.

— Борька? Не знаю. Может, и передавал. Говорю же: сбежала из дому, как мама в раж вошла. А что, он тебе что–то обещал?

— Та там такое всякое. — Дед махнул рукой и вздохнул. — Зализяки.

— Судя по весу одной из сумок, передавал, — подал голос Дима. — Не уверен, что ручка выдержит до дома, уже отваливается.

— Да мы почти пришли, — известила Настя. — Ещё два двора и наш.

— Погодьте, — встрепенулся Иван Иванович. — Внучок мне завсегда в ящичке специальном передаёт подарунки, давай расчехляй котомку, заберу свою прелесть.

Молодые люди удивлённо посмотрели на дедушку и с улыбкой переглянулись. Он говорил таким знакомым тоном фразу про прелесть, что им почудился голос Голлума из фильма «Властелин Колец». На почитателя Толкина Иван Иванович не походил, а вот на страстного любителя «зализяк» — очень даже.

Как только заветный пластиковый чёрный чемоданчик оказался в руках у дедушки, тот немедля сбежал за ворота, по всей вероятности, позабыв напрочь и про внуков, и про жениха Настиного.

Когда влюблённая парочка появилась в проёме распахнутой настежь калитки, Полина Семёновна уже вовсю песочила мужа, не стесняясь орать на весь двор:

— Да шо ж ты за ирод такой? Внуки в кои–то веки приехали, нет же, подарунки он в сарай тащит! Бегом сюды!

Голос у женщины был сильный, мощный, и Дима поневоле напрягся. Желудок сжался в комок и подскочил в горлу, дыхание спёрло и на несколько секунд даже помутилось в глазах.

— А шо я? — отвечал тем временем Иван Иванович. — Я все тяжести унёс. Он парень справный, дотащит три подушки, четыре рушныка, не розвалыться!

Дима проморгался и осторожно вздохнул, не решаясь сразу после акробатического номера собственного желудка на резкие вдохи–выдохи, чтобы не спровоцировать тошноту. Нервишки определённо шалили, и он пока не мог понять, как с ними совладать. Знакомство с роднёй любимой девушки на деле оказалось куда более важным мероприятием, чем ему представлялось дома.

— Настенька! — воскликнула бабуля и бросилась к любимой внучке. — Красавица моя, девонька любимая.

Дима с интересом смотрел на красивую ещё женщину, с благородным лицом и невероятно зелёными колдовскими глазами, и в старости не потерявшими своего цвета. Это казалось нереальным, но на него будто посмотрела Настя лет эдак через сорок–пятьдесят. Те же тонкие черты лица, прямой острый нос, разлёт бровей.

— Похожи? — подмигнула ему Полина Семёновна и озорно, совсем как девчонка, улыбнулась. Она обнимала внучку, но смотрела на Диму не отводя глаз и следя, казалось, за малейшей реакцией.

— Да, очень. — Дима часто моргал, словно всё ещё не мог поверить своим глазам, и мотал головой из стороны в сторону, будто пока не мог справиться с этой мыслью.

— Так не честно, я ведь тоже хотела посмотреть, — обиженно сказала Настя и Димка понял: она специально не говорила ему об их поразительном сходстве. — Бабуль, ну отпусти.

— Да и погляди, он ещё лупает глазюками, — выдала бабуля. — Так, — тут же перешла она на командирский тон, — чтобы на моих глазах никаких вольностей! Поняли?

— Угу, — покорно согласилась парочка и синхронно головами кивнула.

— Поля, чего стращаешь мелкотню? — высунулся по пояс из сарайчика Иван Иванович. — Сама ж им на горище хоромы наводила.

Дима, который к этому моменту еле–еле стал понимать эту не совсем русскую речь, на слове «горище» окончательно подвис. Букву «г» Иван Иванович говорил по–разному, и сейчас она прозвучала вообще на каком–то оркском наречии, через «гх».

— Не мешай мне веселиться, ирод! — преувеличенно серьёзно воскликнула женщина и надменно задрала подбородок.

Дима окончательно уверился, что попал в сказку. Сейчас на смену мачехе из «Морозко» пришла Фаина Раневская в роли мачехи из «Золушки». Внешне Полина Семёновна совершенно её не напоминала, но тон из сказки был тот самый, до боли знакомый миллионам советских граждан.

— Не обращай на них внимания — они уже сорок семь лет женаты, развлекаются как умеют, — прошептала Настя.

— Да я понял. Они у тебя классные, — на ушко ответил ей Дима.

— Да, мы такие, — довольно подтвердила Полина Семёновна и скомандовала удивлённым её чутким слухом Насте с Димой: — Живо в дом, руки мыть и за стол.

Уже в доме — аккуратном, красивом, одноэтажном доме из белого кирпича, с причудливо расписанными деревянными ставнями на окнах, — Дима узнал, что такое это таинственное «горище».

— Не очень удобно, конечно, скакать туды–сюды, но лучше, чем спать с этими котятками в одной спальне, — приговаривала бабушка, приставляя крепкую деревянную лестницу к квадратному проёму в потолке и кивая в сторону шушукающих в углу близнецов. — А в зале диван скрипучий.

Настя покраснела, как те самые труселя из «Наша Раша», на что бабуля отреагировала незамедлительно:

— Чай не арбуз в августе, уймись. Мы люди пожилые и хотим ночью спать. Я достаточно прозрачно намекнула? — и Полина Семёновна очаровательно улыбнулась любимой внученьке.

— Не извольте беспокоиться, — ответил за Настю Дима. — Мы сейчас вещи отнесём наверх и спустимся.

Настя забралась на чердак первой и с любопытством огляделась. В последний раз они с Борькой здесь искали котят, которых любимица семьи, серая кошка с музыкальным именем Мурлыка, привела в глубоком секрете от детей, всюду сующих свои любопытные носы. Тогда всё пространство до шиферной двускатной крыши было завалено старым хламом, давным–давно никому не нужным, но Настя с Борисом, конечно же, нашли немало сокровищ, главным из которых стал «костюм жабы».

Дед, когда услышал, как обозвала малышня его драгоценный ОЗК [Общевойсковой защитный комплект (ОЗК) — средство индивидуальной защиты, предназначенное для защиты человека от отравляющих веществ, биологических средств и радиоактивной пыли.], самым честным образом спёртый со службы, поперхнулся сигаретным дымом и выпучил глаза так яростно, что внуки мгновенно поняли: быть беде.

И оказались совершенно правы! Любимый дедуля прочитал им целую лекцию о жизненной необходимости уметь надевать «костюм жабы» — а эту фразу он говорил с особой интонацией, от которой каждый из малышей ёжился и раскаивался до глубины своей чистой и невинной души, — в определённый государством срок. Если бы одной лекцией всё и ограничилось! Но Иван Иванович никогда не бросал дела на полпути. И Боря, и Настя надевали и снимали, сворачивая по инструкции, каждый предмет «жабьего прикида» до тех пор, пока дедуля не удовлетворился результатами таймера.

— Ты чего так загадочно улыбаешься? — спросил Дима.

— Да так, кое–что вспомнила, потом расскажу.

— Здесь уютненько, хоть и немного душновато. А главное — мы будем здесь только вдвоём. — Дима обнял свою ненаглядную и невинно чмокнул в зардевшуюся от удовольствия щёчку. — Родаки у тебя — огонь! Я и не мечтал, что нас оставят наедине, если честно. Думал, придётся тебя воровать по ночам и соблазнять где–нибудь в стогу сена.

— Откуда сено в начале июня? — резонно заметила любимому Настя. — Если только где–нибудь в лесу, но там змеи, клещи, медведи, да и вообще кто–то из соседей может увидеть…

— Настя! — недовольно перебил он. — Ну я ни за что не поверю, что здесь люди как–то не изыскивают возможности похулиганить на свежем воздушке. Чего ты сразу в отказ?

— А если соседи увидят! Шутишь? Нетушки. Я рада, что у нас есть возможность побыть вдвоём на законных основаниях. — Настя кивнула на импровизированную постель.

Им подготовили царских размеров тюфяк и накрыли его множеством пледов, чтобы солома не колола, да и было помягче. Он лежал у малюсенького смотрового окошка и просто соблазнял молодых людей прилечь, забыв об обеде и ожидающих внизу родственниках.

— М, — протянул загадочно Дима, — посмотрим. Может, я смогу расширить твои горизонты.

Спорить Настя не стала, хотя ей было что сказать, только вот она совсем не была уверена в собственной правоте. Быть может, действительно стоит расширить горизонты, пока есть возможность? Живот противно заныл, напоминая о том, что с экспедицией в далёкие дали придётся подождать, и она просто пошла к выходу из их уютного гнёздышка на ближайшие несколько дней.

— Стоп! — скомандовал Дима. — А поцелуй?

— Лучше не начинать. — Настя даже отстранилась от парня. — Сам знаешь, чем это чревато. Бабуля и так меня засмущала. Если я ещё сейчас выйду зацелованная и неадекватная, она меня совсем застебёт.

— Классная у тебя бабуля, — прошептал Димка хрипло, склоняясь к маленькой скромнице и обнимая её, притягивая так близко, как только возможно. — Но без поцелуя ты отсюда не уйдёшь, и не мечтай.

Серые глаза завораживали, и Настя не могла разорвать этот контакт, подчиняясь в очередной раз. Он владел её чувствами, мыслями, всем её существом. И это не вызывало отторжения. Казалось правильным. Естественным. Губы, будто повинуясь его мысленной команде, приоткрылись, пропуская его, приглашая.

— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он в её рот и тут же впился поцелуем. Горячим, страстным, вышибающим дух и дарящим бездну удовольствий.

Настя плавилась от его прикосновений. Она даже не осознавала, что он почти с самого начала поцелуя держит её на весу, так ей было хорошо.

— Отставить лобзанья! — гаркнули откуда–то снизу, и молодые люди испуганно замерли. — Свалитесь сейчас, — ехидно хихикнули голосом Ивана Ивановича. — У зазнобы моей уже всё на столе, только вот за столом не все. Живо вниз!

— И не подлизывайся! Не прощу! — непримиримо донеслось из кухни.

— Суровая ты женщина, Полинушка. Ой, суровая, — причитал Иван Иванович, удаляясь в сторону кухни. — Ну подумаешь, немного на подарунки загляделся, с кем не бывает.

— Дима, блин! — недовольно выпалила Настя и глазами зыркнула. — Вот прямо никак без поцелуев ему, ты посмотри! Всё, мне хана! Тебе–то хорошо, трогать не будут, а мне!

На самом деле обед прошёл мирно, очень по–семейному. Дима довольно быстро расслабился и поддерживал беседу без излишней нервозности, а оттого и без оплошностей, глупостей или неуместных шуточек, за которые потом стыдно.

Настя всё время ждала каких–то неприличных подколок от бабули или нелепых историй из детства, но та вела себя на диво прилично и никак её не компрометировала, хоть смешинки в глазах бабушки так и плясали.

— Ну, раз, говорите, не устали с дороги, — Иван Иванович первым поднялся из–за стола, — то можно и за работу.

— Не можно! — возразила ему Полина Семёновна. Слово «можно» она говорила на украинский манер, с окончанием на «а», и это казалось Диме, не разбирающемся в отличиях двух славянских языков, нарочным издевательством над мужем, эдакой дразнилкой. — Сам бы полежал, жирок завязал. Иди, вон, новости погляди, да с внуками поболтай.

— Ба, мы хотели… — начали близнецы, да под тяжёлым взглядом бабули не стали рисковать, потопали в гостиную, демонстративно понурив темноволосые головы. Никто и не сомневался, что через минуту они и там найдут, чем себя занять. Другие люди или предметы им особо и не были нужны, так что новости вместо мультфильмов мальчишки восприняли с философским спокойствием, если не сказать — с полнейшим безразличием.

— И ты, Димочка, иди отдохни, а мы тут с Настенькой со стола уберём, — пропела соловушкой Полина Семёновна.

Молодые люди переглянулись, кивнули друг другу, поддерживая, да и разошлись в разные стороны. Настя быстро закончила работу и вернулась к бабушке за стол, где та уже приготовила чай с травками по особому рецепту и выложила мятные пряники. То, что всех выгнали для их обстоятельной и неторопливой беседы, даже мелким братцам секретом не казалось.

— Рассказывай, — сказала бабуля, как только внучка уселась напротив.

— Э, с чего начать? — Настя откусила кусочек сладкого пряника и налила им чай из красивого заварника, в очередной раз восхитившись талантам восточных мастеров.

Мама обожала риштанскую керамику и привезла в своё время целый набор посуды из Узбекистана. Только вот дома он стоял в серванте за семью печатями, а у бабушки им пользовались. И Настя с благоговением и восторгом любовалась и пользовалась настоящим произведением искусства с ярким изумрудно–бирюзовым рисунком.

— Как познакомились, как встречаться начали, как замуж позвал. Всё рассказывай, — сузила Полина Семёновна диапазон вопросов до одной темы — Димы.

Настя таиться не стала. Если мама могла её осудить или поругать за что–то, не разбираясь досконально, то бабушка всегда сперва выслушивала, задавала вопросы, уточняя все нюансы, и лишь потом озвучивала вердикт. Но здесь повела себя не как обычно.

— А чего дёргалась, когда приехала? Мать рассказала, как я батю твоего чихвостила? — бабуля выгнула бровь, посмотрела строго.

— Чихвостила? — удивилась Настя. — Нет, не рассказывала. Когда я ей сказала, что с Димкой к вам поеду, она как–то странно повела себя, повеселела. Но ничего не говорила. А за что ты его чихвостила?

Случись этот разговор раньше, и Настя бы обязательно вступилась за папу, но сейчас лишь злорадно подумала: «Так ему и надо!»

— Значит, думала, что мы и Димку твоего не примем, — Полина Семёновна покивала своим мыслям и сделала глоток чая. — Ух, хорош чаёк. Листья земляники добавила, успела в этом году самые первые собрать.

— А вы папу не приняли, что ли? — Настя слышала только то, что хотела. Особенности сбора земляничных листьев интересовали её в последнюю очередь.

— Да как–то не показался он нам. Дед твой его здесь как только ни испытывал. Они и баню ставили, и душ летний собирали–разбирали, что–то там переделывали, уж не помню, что, и соседу трактор ремонтировать помогали. И всё у него выходило играючи, и сказки рассказывал красиво. Я батю твоего имею в виду. Но хоть и рукастый да языкастый, а с гнильцой. Но вроде Лорка с ним счастлива, так и нехай. Мы с дедом тоже люди, могли и маху дать.

Настя еле сдерживалась, чтобы не выложить бабуле, как на духу, всю историю про отца. Но мама просила не говорить. Она ещё не приняла решение, как поступить.

Лично у Насти было решение — послать отца далеко и надолго, без права на помилование. Мамино поведение ужасно раздражало. Девушке казалось, что мать даже всерьёз думает простить отца, поэтому и не говорила всё это время никому о сложившейся ситуации. Унижаться ради человека, который настолько тебя не уважает, что заводит другую семью, прощать его за предательство, жить, есть, спать с ним… Настю аж передёргивало от подобных мыслей. Маму она не понимала и не желала понимать, хоть та и пыталась объяснить ей, что категоричные решения — не всегда верный шаг. Но Настя, со свойственным ей максимализмом, пока не готова была рассмотреть проблему с иных точек обзора.

— А Димка твой — парубок хороший, сразу видно. И любит тебя, недогадливую, вон столько лет. От, егоза, урвала парубка, и глаз радуется, и сердце, — бабуля сказала это тихим, счастливым голосом, с умилением. И смотрела ласково. Так, как только она одна и умеет на всём белом свете.

Из Насти словно вынули все кости. Вот она сидела, распрямив спину, опустив плечи, как и положено девушке из приличной семьи, а в следующее мгновение по своим ощущениям уже едва не растекается по лавке.

— Отпустило? — догадливо хмыкнула бабуля. — Оно завсегда так. Вроде любишь, аж сердце крается [разрывается], а всё одно сомневаешься, ажно никакого покоя.

— Угу. Просто с ним всё так идеально, что страшно, — тихонько прошептала Настя, чтобы уж точно никто не услышал.

Учитывая, что в гостиной орали и близнецы, и телевизор, опасения были совершенно напрасными. Бабуля понимающе улыбнулась, головой покачала, ойкнула протяжно, как бы говоря: «Ну до чего же ты глупенькая, моя дорогая внученька», да рукой махнула.

— Ба, ну ведь нельзя быть на сто процентов уверенной, что всё будет хорошо. Понимаешь, он хочет, чтобы всё было по его. А я хочу, чтобы по–моему. Только он как–то всегда добивается своего, а я, как дурочка какая–то, вечно в пролёте. Вроде и хорошо, что он умный, а от этого и страшно. Будет мне изменять, а я и не узнаю. Или ещё чего.

Полина Семёновна давно отставила пустую чашку и сидела, подперев голову рукой. Хитрющее выражение её лица явно должно было намекнуть заболтавшейся внучке, что та несёт какую–то чушь, но Настя полностью погрузилась в свои переживания и ничего не замечала. Когда она наконец умолкла, женщина ехидно посмотрела, убедившись, что внимание внучки приковано к ней, демонстративно глаза закатила, выражая своё отношение к содержанию монолога любимой Настеньки, и только потом, картинно охнув, выдала:

— Нет, ну я тоже была влюблённой и дурной, но чтобы настолько! Внучка, надо СЭСку вызывать, твоих тараканов дустом не проймёшь.

— Ба! — возмутилась Настя.

— Что ба? Что ба? Ты посмотри на себя со стороны. Молодая красивая девка, мозги вроде были — куда только делись? — фигурка, соображалка — всё на месте. А в башке порядку нет. Есть такая пословица: решай не торопясь, решив — не медли. Парубок твой всё делает правильно. Замуж позвал, с нами приехал знакомиться, с братцами твоими нянькается да заскоки твои терпит. А ты в нём ещё сомневаешься, кулёма, и мерзости всякие надумываешь! — бабуля посмотрела строго, голос чуть повысила, и Настя снова уселась, будто палку проглотила. — Замуж за него хочешь?

— Да, — ответила Настя виновато, будто заранее оправдываясь.

— И чего башку ему морочишь?

— Мама… — промямлила девушка, но бабушка нетерпеливо перебила, ещё и по столу кулаком стукнула:

— У неё своя жизнь, у тебя своя! — Полина Семёновна снова стукнула кулаком по столу, да так сильно, что посуда жалобно звякнула. — Вы, молодёжь современная, больно на себя загребаете. Помогать родителям надо, надо обязательно, да не жить за них, не решать их проблемы. Они взрослые. Всё сами умеют и могут. Не надо их опекать, как лялек несмышлёных. — Бабуля наставительно постучала пальцем по столу. — Точно так же, как и родителям надо вовремя суметь выпустить детей из гнезда.

— Это да, — выдохнула Настя.

— Ты у нас всегда росла хорошей, послушной дивчиной. Где хулиганила, так то Борькино всё, ты ж ему в рот заглядывала. Он тебе и за брата, и за отца вашего непутёвого всегда был. Он, кстати, как, одобрил парубка твоего? — Полина Семёновна потянулась к чайничку, разлила крепкий, всё ещё горячий душистый напиток по чашкам.

— Да, одобрил. Дима сперва с ним договорился, потом уже… э… стал ухаживать.

Настя чувствовала, как запылали щёки и уши. Стыдно ужасно! Так неловко произнесла последнюю фразу, что усомниться, как там Димка за ней ухаживал, было сложно, а уж с бабулиной наблюдательностью — так вообще.

Она всегда стеснялась бурных проявлений эмоций и чувств, а уж выставлять напоказ глубоко личное, да ещё и родной бабушке! То, что бабуля куда разумнее и спокойнее воспринимала подобного рода информацию, одновременно радовало и удивляло. Казалось, старшее поколение будет требовать невинности до свадьбы, соблюдения трёх миллионов правил и заветов со времён Каменного века. Ан нет!

— Ой, Настька, ну ты бестолковка, ну просто сил нет! — Полина Семёновна получала огромное удовольствие от разговора и сейчас глаза закатывала и цыкала настолько благодушно, что Настя немного расслабилась, хоть и понимала — бабуля всё сообразила слишком хорошо. — Ты уже девка взрослая, а всё не докумекаешь — твоя жизнь, особенно та, шо за дверью спальни, никого не касается. И мордой краснеть тут нечего. Думаешь, у нас дети от Святого Духа?

Настя покраснела ещё сильнее. Уж о чём, о чём, а о сексе между старшими родственниками она и думать не хотела. Мысль о том, что между бабулей и дедулей подобные отношения могут до сих пор существовать, приводила в ужас!

— Ба, только ничего мне про вас не говори! — выпалила она немного истерично, и Полина Семёновна в голос расхохоталась.

— Да, Настька, — Полина Семёновна заливалась от смеха и едва не икала, — вот сразу видно, не в деревне росла девка! Ой, не могу! — Она утёрла слезу и помотала головой из стороны в сторону, пытаясь успокоиться. — Нет, ну чтоб ты скисла, так рассмешить бабушку!

— Бабуль, ну вот такая я. Давай сменим тему, — раздражённо ответила внучка.

— Ладно, родная, ладно. Об чём мы там? А! Ты девка взрослая, живи своей жизнью и никого не слушай, сейчас это можно. Мы в своё время с дедом твоим от моих родителей сбежали. Меня ж батя хотел замуж отдать за соседского сына, а я ни в какую. Только кто меня слушал! Матушка слушала батю, а он — только себя, никто иной не указ ему. Так я когда сбежала с Ваней, нашли нас и знаешь, какой хай подняли! И откажемся от тебя, и детей не признаем! Ой, страху натерпелася! Оно, сама понимаешь, вроде и взрослая, имела право, да только вину за собой чуяла, ослушалася–таки. Раньше по–другому всё было. Да только дед твой сразу сказал бате: у нас своя семья, у вас своя, в своей семье командуйте, а в нашу не лезьте. Ух, как было наглюче!

Об этом Настя слышала впервые. Никогда раньше бабуля и не заикалась о том, что у них с дедом нетривиальная история отношений. Да и мама не рассказывала.

— И знаешь, внучка, ни разу не пожалела, что ослушалася, ни разу. Живём с дедом твоим, сама видишь, душа в душу уж сколько лет. Матушка мне потом поведала, шо батя лютовал долго, да как отошёл, сказал гордо: «Дочь вся в меня!», ещё и братьям в пример ставил, мол, девка, а не тряпка, как они, подлизливые да угодливые. Так шо, кровинушка моя, матушку не слушай, коли Димочка ей не придётся по душе. Он парень хороший. А вот Лорка… уж дюже ревнива. Не сможет спокойно тебя отдать. Хотя бате твоему мы тоже нервишек потрепали, когда свататься приезжал, шо уж тут.

— Думаешь, мне надо и переезжать к нему сразу, и замуж идти? Как–то страшно. Все обычно встречаются сперва, потом живут, потом женятся. Ну, постепенно всё. А у меня трах–бах и готово! Это как–то странно всё и…

— И в кого ты такая? — перебила бабуля, недовольно закатив глаза. — Настя, родненькая моя, ты думай не про «как у всех», а как семью свою обустроить, как с мужем поладить, да со свекровкою. Как она, кстати?

— Вроде нормальная. Ко мне хорошо относится, по крайней мере не избегает, приветы передаёт, в гости зовёт. Один раз виделись только, но тогда мы ещё не вместе с Димой были.

— Он у неё один? — предположила Полина Семёновна.

— Ага.

— Боится не понравиться тебе, да шо сыночка отберёшь, наверное. — Бабуля шумно отпила из чашки. — Если уже палки в колёса не вставляет, то считай, шо поладили. Да и Димка твой, хоть с виду балагур, да только нраву крутого, сразу чувствуется. Думаю, даже если бы ты ей не по нраву пришлася, она и виду не показала бы, шоб его не гневить.

— Надеюсь, всё–таки я ей понравилась. Хотя про нрав — это ты права, он такой и есть.

Парень с крутым нравом беспомощно лежал на полу перед телевизором со связанными руками и ногами — близнецы играли в индейцев. Довольный Иван Иванович усмехался в усы и делал погромче новости, якобы и не глядя в их сторону, да только наблюдал внимательно.

Димка стоически выносил все издевательства мелюзги, ещё и подыгрывал — подсказывал, как разложить открытки под ним, чтобы больше было похоже на костёр. Параллельно рассказывал про индейцев Майя и то, что людей в повседневной жизни они не ели, хоть и существовал ритуальный каннибализм.

— Эрудиция у тебя на высоте, — похвалила Настя, стоя в дверях. Они уже закончили секретничать в кухне, и бабуля умчалась во двор хлопотать по хозяйству, отправив внучку проконтролировать подозрительное затишье там, где должен стоять ор или вой.

— А то. — Будущий ужин кровожадных индейцев озорно подмигнул.

— Так, мелкотня, топайте во двор, помогите бабуле, — скомандовала Настя и, заметив выражение протеста на одинаковых физиономиях, добавила сурово: — Живо!

— А мне можно ещё полежать или тоже идти спину гнуть? — до того просительным голосочком спросил Иван Иванович, что Настя посмотрела с укоризной, мол, не делай из родной внученьки изверга и тирана, сделай милость.

Бедному Диме даже не сразу удалось перевести на русский и сообразить, о чём идёт речь, дед говорил не особо быстро, но ужасно непонятно, абракадабра сливалась в что–то вроде «можна–йще–полэжаты–чи–тожа–йты–спыну–гнуты», притом без пробелов, одним словом.

— Так уж и быть, дедуля, лежи отдыхай, — милостиво разрешила диктаторша–внучка. — А мы пойдём к реке сходим, ладушки? Или тебе наша помощь нужна будет?

— Та яка з вас помощь? — отмахнулся Иван Иванович. — Чешите. На сегодня даю вам отдых. Но завтра к мартену!

Уже на улице Димка не удержался:

— Вот откуда у тебя та допотопная фразочка про мартен! А ещё меня подкалывала, какой я, видите ли, необразованный. Я просто современный.

— Ага, ага, — не стала спорить Настя, но посмотрела лукаво, чтобы Дима ни на миг не подумал, будто она приняла его оправдания.

— Жарюка страшная здесь. Ты не против, если я футболку сниму и так пойду? — спросил парень.

— А чего я должна быть против? — удивилась Настя. — Снимай, конечно. Здесь вечно пекло дикое, но я после Таиланда в кои–то веки спокойно его переношу. Ну, более–менее, по крайней мере.

— Ну мало ли, вдруг здесь не принято. Или девки на меня засматриваться будут, раздражая тебя, — пошутил Димка.

— Шутишь? Меня здесь все девки с детства боятся. Не забывай, кто меня воспитывал. — Настя подмигнула и коротко хохотнула. — Деревенские, конечно, бойкие, да только самбо не обученные.

Заливистый смех парочки наполнил пустынную улицу. Зной стоял одуряющий, и большинство местных жителей или отдыхали, или занимались домашними делами, не выходя под палящие лучи яркого солнышка. Даже домашняя птица, и та пряталась в тени деревьев и не кудахтала, не крякала, пережидала жару.

Деревенька была небольшая, домов на сто, но длиннющая, так как дома эти шли в один ряд. Через дорогу, напротив дворов, простирались бескрайние поля, за домами — километровые огороды. Молодым людям предстояло дойти до конца улицы, пройти сквозь посадку, а там уже до реки два шага.

— На самом деле вот мы с тобой идём сейчас и вроде никого кругом, а за нами наблюдают, — вдруг выдала Настя, и Дима удивлённо на неё посмотрел. — Сюда редко кто приезжает, поэтому мы с тобой — новость номер один. Ну, у детей, конечно, это близнецы. Их здесь любят.

— Их невозможно не любить, — заметил Димка с улыбкой. Маленькие чертята внешне походили на ангелочков, со своими круглыми, вечно румяными щеками и невинными зелёными глазами в обрамлении тёмных ресниц. За безумное обаяние им можно было простить любое поведение. И они это прекрасно понимали. И пользовались вовсю, без зазрения совести.

— Иногда они невыносимы, — не согласилась сестра чертят–ангелочков. У неё давным–давно выработался стойкий иммунитет, позволяющий куда более трезво оценивать поступки братцев–кроликов.

— Слушай, а это ведь и у нас могут быть близнецы, да? — вдруг пришло в голову Димке. — Вот это прикольно! А ведь может быть сразу мальчик и девочка, да?

— Не знаю про мальчика и девочку, у нас только мальчики по женской линии. У бабули моей братья–близнецы есть, но у неё–то только мама одна и всё. То есть через поколение они, выходит. Но вообще шанс есть, да. Там вроде бы ген какой–то передаётся у женщин. Если честно, подзабыла уже. Но честно тебе скажу, близнецы — это жесть. Лично я бы не хотела.

— Почему? Это ведь так прикольно! — воодушевлённо вещал Димка. — Один раз отходила карапузенькой и сразу два пацана. Ну круто же!

Настя посмотрела на парня с чувством огромного превосходства и лёгким недовольством. Всё указывало на то, что в детях он ни капли не разбирался и, скорее всего, даже не контактировал с младенцами.

— Вот даже не знаю, как тебе сказать, — начала она ехидно. — Для тебя это, конечно, будет новостью, но с детьми весь геморрой начинается не столько во время беременности, сколько после рождения. Они не спят, орут без конца, едят каждые два–три часа, притом ночью тоже. У них болят животики; то они переели, то не доели, то пить хотят, то жарко, то холодно. И как ты понимаешь, показать они это могут только одним способом — диким воплем. А теперь представь, что их двое. Один спит, второй орёт и будит другого. Замкнутый круг.

— Э, я думал, что близнецы как–то синхронно всё делают, — растерянно сказал Димка.

— Да, — протянула Настя, скорчив комичную гримасу. — Конечно! Им это расскажи!

— Но это ведь не очень долго длится, по идее. Перетерпим. Я буду тебе помогать, — с готовностью пообещал парень.

— А вот это однозначно. Детей у нас хочешь ты, вот и будешь с ними нянчиться. — Настя не собиралась его сильно пугать, но тон вышел каким–то угрожающим.

— Насть, если ты не хочешь, давай подождём. Я как–то не подумал, что тебе после близнецов и всех этих домашних дел хочется отдохнуть.

— Испугался? — Настя захихикала.

— Да нет, чего тут пугаться? Все ведь как–то воспитывают детей, и мы сможем. Я, конечно, в детях не специалист, но ты мне объяснишь, я почитаю, как там и чего. В общем, не парься. Будет тяжело — позовём ма, она только рада будет посидеть.

— Справимся, конечно. Но прямо сейчас я не хочу, — призналась Настя.

Она честно до этого момента не знала, чего хочет. Детей она не боялась, умела с ними обращаться и в принципе ради любимого мужчины готова была рискнуть. Периодами ей даже казалось, что она сама этого хочет. Ведь это Димка! Родной, любимый Димка. Такой разный, такой постоянный.

В нём было решительно всё, что она хотела бы видеть в мужчине. А самое главное — он любит её так, как она мечтала. Даже лучше.

А она… она любит его.

— Но ведь тогда ты сказала, что передумала, — напомнил Димка любимой разговор в кухне.

— Тогда Маришка позвонила и сказала, что у них будет пацан. Я заразилась энтузиазмом, вспомнила твои слова, как здорово было бы вместе с Маринкой гулять с детьми, ну и всякое такое. Короче, поддалась эмоциям. А сейчас…

— Вспомнила, сколько мороки было с близнецами, и поняла, что лучше подождать? — догадался Дима.

— И это тоже. Мне тут бабуля немного мозг вправила, вот я и подумала: а ведь действительно, это только наша с тобой жизнь. Никто не должен в неё лезть, советовать нам, когда нам жениться, рожать детей и прочее, прочее. Правильно?

— Конечно! — подтвердил парень уверенно и возмущённо. То, что Настя об этом заговорила, удивило и даже смутило. Разве это не очевидная истина?

— Вот бабуля так и сказала. Никого не слушать, на проблемы родителей не обращать внимания, строить свою жизнь так, как хочется нам с тобой. Вот я и подумала. — Настя посмотрела на жениха нерешительно, словно бы спрашивая: можно я выскажусь? Но потом тряхнула головой, сбрасывая пелену послушания, к которой приучили её с детства. — В общем, я хочу просто пожить с тобой вдвоём. Чтобы никаких детей, мам, пап, братьев. Только ты и я. По нашим с тобой собственным правилам. Вот как–то так.

— То есть ты ко мне переедешь сразу по возвращении отсюда? — не поверил своим ушам Димка.

В голосе его звучало столько счастья и недоверчивого восторга, что Настя остановилась, обняла любимого, погладила по слегка влажной от испарины спине.

— Перееду.

Деревенские кумушки, которые действительно внимательно наблюдали за парочкой, когда те оказывались в зоне их видимости и слышимости, с удовольствием смотрели шоу «За окном». Сегодня в программе наконец–то произошли значительные изменения — транслировали романтику! Красивый высокий парень кружил темноволосую стройную девушку, не менее красивую, затем зацеловывал её, ни капли не задумываясь о зрителях. То есть это были не просто поцелуи в щёчку, но даже и куда более откровенные — в шею, плечи и — Святые угодники! — в грудь, чуть повыше линии сарафана!

Девушка лишь заливисто смеялась и вместо того, чтобы оттолкнуть неприлично соблазняющего её нахала, беспорядочно гладила того по волосам, спине, плечам.

Эротические нотки поначалу скромного представления взбудоражили не на шутку и, когда парочка исчезла за деревьями посадки, часть кумушек побежала по соседкам–подружкам, часть — к мужьям, пережидающим жару в традиционном мужском месте — перед телевизором или компьютером.

Настя и Дима совершенно не думали о том, какого шороху навели минуткой страсти, вспыхнувшей сразу за безоблачным счастьем. Им было просто хорошо друг с другом. Даже безжалостно палящее солнце показалось ласковым и нежным, а противные летающие насекомые весело и звонко зажужжали–зазвенели в воздухе, напевая красивые мелодичные песенки. О любви.