3. Плохие новости

В своё третье пробуждение Катерина Петровна убедилась, что проклятый сон никуда не делся. Не помогло ничего из того, что должно было — ни сказанное «куда ночь, туда и сон», ни неумело сотворённое крестное знамение (никогда не была крещена, и даже на старости лет не сподобилась, но слышала, что в особых случаях всё равно помогает), ни тихонечко сказанные нехорошие слова.

По-прежнему вокруг возвышались непонятные каменные стены, свет проникал через грязное окно, а у неё было худое лёгкое тело и очень длинные рыжие волосы. Одето это тело было в ночную рубашку — самую простую, без рисунка, до пят, у горла и на манжетах — верёвочки завязаны. Она посмотрела — ну да, из ниток плетёные верёвочки, даже не шнурки и не ленты атласные. Странно всё же.

Катерина Петровна ощупала лицо — ну вроде человечье, и на том спасибо. Два глаза, нос, рот. Уши проколоты — дома она этим баловством не увлекалась и детям не позволяла. Наталья уже сама проколола, когда в последнем классе школы училась, а Валере Катерина Петровна не дала — что за бред, только ещё не хватало! Хорошо хоть Володя этими глупостями не страдал, в неё уродился.

Она села на постели. Льняные простыни, шерстяное одеяло. Тёплое одеяло, хорошее, без него она бы уже от холода концы отдала.

Никакой печи в комнате не было. У окна — грубо сколоченный стол, на нём — деревянное блюдо с яблоками. Яблоки лежали одно к одному — красные, красивые — Катерине Петровне так и захотелось взять то, что поближе, и откусить, но — вдруг немытые? И ходить по непонятно чем накрытому полу босиком тоже не хотелось — холодно.

Скрипнула дверь, открылась, запустила с улицы клуб морозного воздуха и ту старуху, которая в прошлое пробуждение Катерины сказала, что зовут её странным именем Мэгвин. А поскольку таких имён не бывает, то…

— О, поднялась. Вот и хорошо, — кивнула старуха, да как-то по-доброму.

Вроде и не улыбалась, и никаких слов особых не говорила — но Катерина поняла, что та ей не враг.

— Что происходит? — спросила Катерина. — Где я? Что это? — она оглядела странное жилище. — И где мой дом и мои дети?

— Твой дом и твои дети остались там, где и должны быть, — старуха взяла ковшик, набрала воды в деревянной бочке, поставила на стол.

Поискала в углу и нашла какие-то кожаные тапки с мехом внутри, дала Катерине. Надевай, мол. Той не нужно было повторять дважды, она надела.

Дальше происходило умывание — самым примитивным образом. Из угла Мэгвин достала деревянное ведро, и над тем ведром полила Катерине на руки. Вода, на удивление, была не ледяная, как следовало ожидать, а вполне комфортной температуры.

— А зубы чистить? — нахмурилась Катерина.

Дома у неё давно уже были протезы — не самые расфуфыренные, но качественные, хорошие. Здесь же вроде во рту нашлись нормальные зубы.

— А зубы чистить дома будешь, как вернёшься, — усмехнулась хозяйка. — Я так обхожусь, но я — не ты.

Зубов во рту у старухи сколько-то было — но и дыры зияли тоже.

Далее нужно было решить ещё с одной первейшей надобностью, но тут оказалось — как на даче в старые времена, пока Володя тёплый туалет к дому не пристроил. То же самое отхожее ведро — на все случаи жизни. Его содержимое хозяйка просто выплеснула за порог. Тьфу, как там ходить-то потом!

Мэгвин дала Катерине плащ — толстый, как хорошее зимнее пальто, и с меховым воротником, и капюшон тоже был.

— Надень пока, потом принесут твою одежду.

— Какую мою одежду и откуда принесут? Ту блузку дурацкую с рюшами, в которой меня Анна в гроб положить додумалась?

— Не знаю ничего ни о рюшах, ни об Анне — кто это? Дочка твоя? Одежду носила покойница Кэт, чьё место ты сейчас заняла. Одежда хорошая, тёплая и по здешним меркам богатая.

Старуха так глянула на Катерину, что та безропотно забралась обратно на кровать. А сама тем временем достала глиняную чашку, налила в неё воды, травы какой-то насыпала, протянула гостье.

— Пей, это хорошо восстанавливает силы.

И снова вода была не горячая, но — комфортной температуры, хоть и взяла её Мэгвин из той же бочки, что стояла в углу у холодной стены. На вкус питьё оказалось горьковатым, но терпимым.

Мэгвин же тем временем доставала из сундука хлеб, сыр и что-то ещё. И резала яблоки — суровым ножом, что висел в кожаных ножнах у неё на поясе. Выложила всё это на тарелку и поставила рядом с Катериной на кровать.

— Ешь. И спрашивай, разрешаю. Обещаю ответить честно.

Хлеб был какой-то сероватый, на вкус — будто не из пшеничной муки, а какой-то ещё. С отрубями? Со злаками? Сыр — овечий, вкусный. Мясо — вяленое, нарезанное тонкими полосками. Яблоки — сочные и сладкие, какой-то неведомый Катерине сорт, таких вкусных яблок она отродясь не ела — ни в молодости, пока ещё был Советский Союз, ни в зрелости, когда фрукты стали привозить со всего мира даже в их глубинку.

Стоило только начать — и Катерина поняла, что изрядно проголодалась. Правильно, сколько она уже не ела-то? Надо поесть. И нечего болтать, пока ест, потом поговорят. Тем более, что хозяйка тоже ела. Отрезала своим огромным ножом маленькие кусочки и отправляла в рот, а оставшиеся зубы у неё были небольшими и аккуратными. Вилки у неё нет, что ли, зачем руками-то хватать?

Управившись с трапезой, Мэгвин смахнула крошки в тряпицу и за порог, и какие-то птицы с жёлтыми и красными грудками тут же прилетели и стали клевать те крошки. Мэгвин улыбнулась, что-то сказала — Катерина не разобрала — взяла оставшийся кусочек хлеба и раскрошила им с улыбкой, произнося нараспев какие-то непонятные слова.

А потом закрыла дверь и уселась напротив Катерины.

— Ну что, спрашивай теперь.

Катерина уже собралась, даже рот раскрыла, но в дверь домика застучали — да как сильно и громко, очевидно — мужская рука.

— Кого там ещё принесло, — пробормотала Мэгвин и пошла открывать.

— Мэг, открой! Это я! Открой, я знаю, что ты там! Следы на снегу вижу! И птицы твои тут! — раздался снаружи молодой мужской голос.

Она открыла дверь — но не нараспашку, а только выглянула.

— Ну?

— Как оно, Мэг? Удалось?

— Я ещё вчера сказала, что удалось. Слаба она, встать пока не может. Одежду принёс?

— Вот, возьми. — в руки Мэгвин перекочевал увесистый тюк.

— И славно. Она головой сильно ударилась, когда упала, и ничего не помнит. Ни как её зовут, ни тебя. Она тебя сейчас и не узнает. Проснётся — я ей всё расскажу. Завтра приходи.

— Ладно, как скажешь, всё равно кроме тебя никто её на ноги не поставит, — согласился невидимый мужчина.

Мэгвин закрыла дверь и положила на лавку тот самый тюк.

— Кто это был? — нахмурилась Катерина.

— Твой муж, Робби Телфорд.

* * * *

— Какой ещё муж? — похолодела Катерина.

Сон становился страшноватым. Вдруг узнать, что у тебя есть какой-то неведомый муж — только ещё не хватало!

— Даже и не самый плохой, по местным-то меркам, — усмешка Мэгвин вышла странной. — Старший сын и наследник лорда Телфорда, властителя здешних земель. Когда-нибудь унаследует немалые владения — если доживёт.

— Да какие ещё владения! — рассердилась Катерина. — Изволь уже объяснить русским языком — что происходит! Где я, почему я так странно выгляжу, и где мои дети, и что с ними!

— Русским — это как? — вновь усмехнулась хозяйка.

Катерина только собралась ответить, но вдруг поняла, что говорит с ней совсем не на русском языке! Другие слова, другое построение фраз… да что это такое-то!

— Рассказывай всё, поняла? Немедленно! — приказала Катерина, как приказывала детям перестать ссориться, а ученикам в школе — прекратить баловаться на уроке.

— Ты находишься не в своём мире, не в своём теле и будешь жить ещё одну жизнь — здесь, — сообщила Мэгвин.

— Что? — глупости какие-то.

Катерина ожидала услышать что угодно, только не это. Она спит, она под наркозом, она… Да кто его знает вообще, что там случается-то, после смерти! Никто ж не вернулся и не рассказал! Но неужели и правда есть бессмертная душа, как говорят верующие? Но они не говорили ни про какой другой мир, они говорили про классику — вечные муки, вечное блаженство, чистилище. Или это у неё, Катерины Корякиной, такое чистилище? Это Валера вечно какие-то сказки сначала в книгах домой таскал, а потом с компьютера читать приохотился. Катерина-то компьютер освоила, куда ж без него, и даже читать с экрана привыкла, но — книги и статьи по работе, и ещё — любимую классику, и детективы. А Валера читал фэнтези и брался пересказывать, пока Катерина не обрывала его и не запрещала молоть всякую ерунду — про людей, попавших в другие миры, мужчин и женщин, которые принимались перекраивать эти миры по своему усмотрению.

Это что же выходит, нужно было не запрещать, а наоборот — слушать? Или даже… самой читать, так выходит?

Катерина смотрела перед собой, не видела ни стены, ни Мэгвин, и едва ли не плакала. Она — она! — которая — не плакала — никогда. Её слёз не видели ни дети, ни коллеги, ни начальство, ни ученики. Она всегда была сильной, её ещё в детстве папа научил. Папа был фронтовик, он всегда повторял — Катя, иди вперёд. Что бы ни случилось, иди вперёд. Не останавливайся. Смотри в лицо своему страху. Смотри в лицо своей беде. И тогда победишь.

Она продышалась и снова взглянула на Мэгвин.

— А дети? Мои дети?

— Твои дети выросли, их судьба больше от тебя никак не зависит. Думай о том, что ты сделала для них всё, что могла, и дальше они справятся сами. Если это те дети, которых я видела в том доме, где встретила тебя.

— Да, это они, — угрюмо кивнула Катерина, ей было стыдно, что Мэгвин застала безобразный скандал. — Но ведь я хотела жить там! С ними! Я так и подумала, что мне предложили встать на ноги и пойти, и призвать их к порядку!

— Ничего, они не маленькие, справятся. Сколько лет старшему?

— Старшая — дочь, Наталья, её там не было, ей сорок семь. Володе сорок. Валерику тридцать восемь.

— Да у таких внуки уже, а ты всё их от юбки своей отпустить никак не можешь, — усмехнулась Мэгвин. — Вот они у тебя и бузят.

— У самой-то есть дети? — хмуро спросила Катерина.

— Три дочери, взрослые, внуки уже народились.

— И у меня внуки — от сыновей. У дочери нет никого.

— Значит, судьба. Я, конечно, схитрила, когда спрашивала — хочешь ли ты жить дальше. А ты не догадалась спросить меня — тогда мне пришлось бы рассказать тебе всё. Но ты не спросила, я не рассказала, и теперь мы там, где есть, и где тебе предстоит прожить ещё одну жизнь. А уж какой она будет — это зависит от тебя.

Вот ведь! Говорили ей — читай всегда все маленькие буквы в конце документа, спрашивай обо всём! И ведь она всегда была дотошной, все знали — не слезет, пока своего не добьётся! И вот — прочитала. Спросила. И даже винить-то некого, кроме себя!

— И что теперь? — вздохнула Катерина.

— Теперь — я постараюсь продержать тебя здесь, сколько смогу. Я сказала Робби, что ты ничего не помнишь и никого не узнаёшь. Это поможет тебе на первых порах — пока не разберёшься, кто есть кто.

— Да не поверит же никто! Если я тут… если она… в общем, я ж семьи-то не знаю! Кто была эта несчастная? Ну, девочка, которая умерла?

— Кэтрин Телфорд, Кэт. Тебя как звали дома?

— Катерина, — надо же, почти так же. — Катерина Петровна Корякина.

— Значит, и привыкать не придётся, — кивнула Мэгвин, поднялась, налила в чашку воды, насыпала травы, принесла. — Пей, это восстанавливает силы.

— Но ведь вода холодная, как ты её греешь? — Катерина не понимала.

— И ты можешь, только пока не знаешь. Магия. Ты — маг.

— Что? — да сколько же можно-то!

Катерина бы проще приняла происшедшее, если бы оно было, ну, более обычным. Ну, муж, ну, дети, ну, свёкры или кто там. Работа, дом. Какая, скажите, может быть магия?

— В вашем мире нет магии, — терпеливо объясняла Мэгвин. — А здесь есть.

— Ты маг? — нахмурилась Катерина.

— Я из Старшего народа, у нас магия в крови. А у людей — нет. Но у тебя в родне был кое-кто из наших, поэтому — ты можешь больше, чем обычный человек. И ты можешь больше, чем любой из Телфордов, запомни это. Ты — маг, они — нет.

— Они? — нахмурилась Катерина.

— Они, — кивнула Мэгвин. — Твой муж Роберт. Его братья Джон и Джеймс. Твой свёкор Грегори и твоя свекровь Маргарет. Твоя золовка Летиция. И все прочие, кто обитает в Телфорд-Касле. Они — не маги. Если ты не позволишь — никто из них не сможет ничего тебе сделать. Но придётся поучиться, конечно. Быстро и плодотворно.

Учиться Катерина умела и любила, что уж там, всю жизнь училась, в школе иначе нельзя. Закостенеют мозги, покажется, что раз в жизни приготовил весь цикл уроков по предмету — и готово, и вот тут-то тебя и прихлопнут те, кто шевелится быстрее и знает больше. Заберут лучшие классы и самую приличную нагрузку, а тебе оставят по одному классу из каждой параллели и окон в расписание натыкают. И классным руководством сверху придавят. Поэтому иди и учись.

— Я буду учиться, — кивнула Катерина.

— Конечно, будешь, — усмехнулась Мэгвин, — что тебе остаётся-то. А я, коль уж взяла за тебя ответственность, помогу тебе во всём — чем смогу.

В дверь снова заколотили, ещё сильнее, чем раньше.

— Быстро ложись, — зашипела Мэгвин. — Это лорд Грегори явился, собственной бородатой персоной. Нечего ему знать, что ты уже на ногах.

Она коснулась лба Катерины пальцами — и та более не слышала и не видела ничего.

* * * *

Мэгвин погрузила гостью в сон и пошла открывать дверь.

Возвращённое кольцо за эти дни неплохо подправило её тело, но признаться в этом сейчас — значит, испортить всю сладость мести. Нет, Грегори должен увидеть то, что видел последние лет двадцать — седую сморщенную старуху. Об остальном ему расскажет Кэт… потом.

Да, на пороге стоял лорд Грегори Телфорд — высокий, черноволосый, мощный, с буйной всклокоченной бородой. Ему всегда приходилось нагибаться, чтобы войти в эту её хижину, и Мэгвин втайне считала, что это правильно, пусть так и будет.

Так и сейчас — пригнулся, вошёл. Она закрыла дверь — нечего мороз внутрь пускать.

— Где девка? — спросил он, сощурившись.

Как всегда, ни слов приветствия, ничего. Как в лесу рос, честное слово!

— Вон лежит, — кивнула Мэгвин на спящую Кэт.

— Что с ней сталось? Что скрывает мой сын?

— А это ты сам его спроси, — пожала она плечами. — Глядишь, и расскажет. Как так вышло, что едва не остался без жены — в третий раз.

— Чего это ты носом ведёшь? На что намекаешь? — нахмурился Грегори. — И дай пройти, сам хочу посмотреть — жива она или нет! А то знаю я ваши нечеловечьи штучки!

— Что же, ты полагаешь, что я способна оживить мёртвого? Мне весьма лестно, что ты так думаешь, но — нет. Я не ваш господь всемогущий.

— Ты нелюдь, — сказал он уже спокойнее.

— Но этот факт никогда не останавливал тебя, если от меня что-то было нужно, — зло сощурилась Мэгвин. — Посмотрел? Убедился? Видишь — дышит. Днём просыпалась, никого не узнала и не вспомнила. Ударилась головой о камень — скорее всего. То ли вспомнит всех, и всё, что с ней было, то ли нет. А ты подумай хорошенько — в четвёртый раз за твоего непутёвого старшего сына даже безродная скорбная умом сирота не пойдёт.

— А то у него одного жёны мрут, можно подумать, — усмехнулся Грегори не менее зло.

— Согласись, один раз — бывает, даже и два случается. А тут — третий. Ты вот поручишься, что никто эту беднягу с обрыва-то не столкнул? Я — нет, зная ваш тамошний гадюшник.

— Чего это кто-то будет её сталкивать? — не понял Грегори. — Кому она сдалась-то? Ну, красивая, но за это не убивают!

— Отчего же, убивают. Ещё как убивают. А ты подумай на досуге, если таковой у тебя вдруг случится — кто намазал жиром лестницу, с которой упала Лиз? И сразу нет ни её, ни ребёнка. Тут же — новая невестка, и снова упала, и чудом не насмерть, а если бы сразу же ко мне не притащили — то было бы насмерть и в этот раз. На улице не лето, сам видишь, пролежать в холодной воде несколько часов — и всё, уже ни солнышка не увидишь, ни травки весной, ничего!

— Бррр, — передёрнуло Грегори — очевидно, представил. — И что, ты видишь какую-то угрозу моей семье?

— Я вижу, что кто-то — или что-то — очень не хочет, чтобы у тебя родились внуки. Три сына — хорошо, но если на них твой род закончится — тебе на том свете будет очень обидно. Ведь растащат все владения, и всё будет зря, понимаешь, всё? И сам ты — зря, и все десятки поколений твоих предков — тоже. И спросят тебя — что ты сделал, чтобы возвеличить свой род? А ты и скажешь — захватил Прайорсли? Вырезал всех до единого в Торнхилл-Касле? Выгнал из своих владений последнего целителя, после чего у тебя в прошлую зиму перемёрла тьма народу? Очень хорошо, что уж. А теперь у тебя под носом кто-то вредит тебе, а ты и не видишь, потому что надулся от собственной важности, и даже мысли такой не допускаешь. А кто-то очень хорошо тебя знает и отменно этим знанием пользуется.

Мэгвин смотрела прямо в глаза Грегори, и уже не боялась — что бы он с ней ни сделал, ничего не изменить. Она в любой момент может перекинуться и уйти… но пока есть шанс, что сегодня он не утратит человечий облик.

Надо же, пришёл узнать, что там с невесткой. Что это — желание понять, что происходит, или тоже задумался? Он, вроде, раньше умел — задуматься, а не только убить.

— А если ты врёшь мне? — хрипло спросил он.

— Будто не знаешь, что я не вру. Никому. И что такого я сказала тебе, чего бы ты не знал сам? Чего не знала бы вся округа, и о чём не судачили бы день-деньской все, кому не лень?

— Что… и про жир на ступенях судачат? — нахмурил он свои кустистые угольно-чёрные брови, и голубые глаза сверкнули из-под них зимней ледяной молнией.

— Я же узнала, — пожала плечами Мэгвин. — А я там у вас редко бываю. Расспроси хорошенько свою госпожу и супругу, леди Маргарет, расспроси её горничную Нэн — услышишь много нового.

— Ты снова хочешь поссорить меня с женой?

— Больно надо, твоя жена сделает это сама, и лучше меня. Не хочешь — не спрашивай, жди, пока кто-нибудь из сыновей шею свернёт, или Летти, твоя хорошенькая Летти.

— Что Летти? Кто угрожает Летти, что ты знаешь об этом? — казалось, Грегори сейчас схватит Мэгвин за плечи и станет трясти… но нет, обошлось.

— А то, что она тоже может случайно пойти не той лестницей, понимаешь? И тогда тебе придётся хоронить не чужачку-невестку, а родную дочь. И леди Маргарет, кстати, тоже придётся. Она сама-то, наверное, считает, что бессмертная, а что об этом думают свыше — мы не знаем.

Помолчали оба — очевидно, собирались с мыслями.

— Я заберу её, — кивнул Грегори на лежащую Кэт. — Сейчас заберу.

— Забирай, — пожала плечами Мэгвин. — И лечи сам. Я умою руки.

— По виду-то она в порядке, просто спит!

— Знаешь, сколько было на этом теле синяков? — снова сощурилась Мэгвин. — И ссадин? И знаешь, что далеко не все из них появились, когда тело билось о камни в море?

— Ты о чём? — снова нахмурился лорд.

— О том, что и так в чём душа держится, а если её ещё и бить — так и вовсе вскоре отлетит. Понятно, что забрали приданое — так о ней самой можно уже и не беспокоиться, но я слышала, что вроде тебе нужны внуки? А они, знаешь ли, не из воздуха нарождаются.

— Тьфу на тебя, Мэгвин. Ведьмой ты всегда была, ведьмой и осталась.

— С чего бы вдруг что-то пошло иначе? Ты — человек, я — дочь Старшего народа, этого не изменить. Ступай, Грегори. Когда Кэт сможет хотя бы ходить — я позову кого-нибудь из замка, её заберут. Дверь там.

Мэгвин села у постели и принялась поправлять на лежащей Кэт одеяло.

Грегори сверкнул на неё глазами и вышел, хлопнув дверью. Было слышно, как он разбирал поводья у коня и командовал своим людям отправляться.

Мэгвин выдохнула — прибегать к крайним мерам не пришлось. И спасибо за то всем высшим силам.