Глава 29

Рита

Релакс. Нирвана. Парадиз…

Я лежала в пене и мурлыкала какую-то дикую песню. Ни слуха, ни голоса у меня не было, но это нисколько не огорчало, потому что нравился сам процесс звукоизвлечения.

Все телесные удовольствия сразу: расслабуха от феерического секса, теплая вода, пена, запах грейпфрута, фальшивое пение. А еще скоро привезут любимую «калифорнию» с крабом. И потом вся ночь впереди…

Черт, я все больше сознавала, каким убогим был мой секс раньше. Даже не столько результат, сколько процесс. Хотя и результат тоже. Банальность — все познается в сравнении. Больше не имело смысла притворяться: с Эриком мне всегда было мало. Но моральные принципы не позволяли искать добавки слева. Приходилось говорить себе: секс не главное, зато есть чувства, ребенок, общее дело. Да и вообще… все неплохо.

Сейчас я получала столько, сколько мне было нужно. Даже, может, с избытком, но приятным. И отдавать готова была не меньше. И — ладно, чего уж там! — платить за эту гармонию, пропуская мимо ушей Витькины глупые шутки и его мелочное беспокойство, тоже была готова. Нет, поговорить об этом все равно стоило, но, наверно, не в том ключе, как я думала еще вчера-позавчера.

Дурища, это же больше месяца отпихивала от себя всеми лапами такое сокровище. Тем более он и в остальном неплох, не только в постели. Ну а недостатки… у всех недостатки. Идеальных не бывает. Я тоже не сахар.

Провела скользкой от пены рукой по груди — и тут же снова заполыхало. Как будто вдохнула горячего воздуха, и он растекся по всему телу. Приятный такой ожог…

Интересно, как долго будет продолжаться это бешенство? Конечно, хотелось бы подольше, но все равно ведь рано или поздно пойдет на спад. При условии, что мы будем вместе, а не разбежимся, как только наедимся. При любом раскладе надо наслаждаться сейчас. Насколько это возможно. Вылезу, съедим краба, и…

Дверь приоткрылась, потянуло прохладным воздухом. Витя стоял на пороге с моим телефоном, в котором надрывались Киссы.

Кажется, это становилось нехорошей традицией: в самые острые моменты нам обязательно кто-то мешал. Только на этот раз с моей стороны. Что там: пожар или полицейский рейд в гостиницах? Родители? Бобер — не дай бог?

— Второй раз подряд. Я подумал, наверно, надо ответить.

Дотянувшись до полотенца на крючке, я вытерла руки и взяла телефон. На дисплее светилось: «Наташа». Внутри, где только что резвилось игривое тепло, моментально все заледенело. Она знала, что я не на диване с книжкой, поэтому не стала бы звонить из-за ерунды.

— Да, Наташ, что случилось?

— Рита, извините, что не вовремя. Бобер заболел. Температура высокая.

Стряхивая с волос пену и отжимая их, я слушала Наташину торопливую скороговорку:

— Он еще с утра капризный был, но я думала, просто скучает или не в духе. Днем спал дольше обычного, встал вялый. За ужином почти не ел, тоже капризничал. А как пошли укладываться, дотронулась до него — весь горит.

— Так, уложили? Звоните фельдшеру в медпункт, телефон в прихожей на бумажке. На стене. Пусть прямо сейчас придет, никаких завтра. Если скажет: вызывать скорую — вызывайте. Я еду.

— Бобер? — спросил Витя, взяв у меня телефон и протянув полотенце.

— Да, температура высокая. Он вообще редко болеет, но тяжело, под сорок поднимается. Черт… извини, я поеду.

— Глупости не говори! — положив телефон на стиралку, он отобрал полотенце, быстро вытер меня и протянул фен. — Поедет она. Сушись, одевайся, я в машине жду внизу. Ближе к арке стоит.

— Вить, спасибо, не надо. Я сама.

— Разговоры прекратили! Не обсуждается.

Вышел, и через пару минут я услышала сквозь гудение фена, как хлопнула входная дверь.

Вот это да! Это был совсем не тот Витька, который только что с выдумкой трахал меня на кухонном столе и прочих поверхностях, а тот, который в шесть секунд разобрался с Медовым, отдавая распоряжения генеральским тоном. Хотя… это вполне так совмещалось в одной картинке.

Досушив волосы, я быстро оделась, взяла сумку и спустилась вниз. Про зонт и не вспомнила, а дождь шел уже основательно. Запасной остался в машине. Да плевать, добегу, не возвращаться же.

Мигнул дальний свет: зеленый внедорожник стоял не у арки, а в двух шагах. Ну надо же, подъехал ближе, чтобы не мокла.

— Не волнуйся, Рит, все будет нормально, — Витя погладил меня по колену. — Если надо, вызовем скорую или сами в город отвезем.

— Спасибо, — прошелестела я, нервно кусая губы.

— И вот что… Мне показалось, ты злилась, когда я беспокоился, приехала ты или нет. И все такое.

— Вить, ну не сейчас, — поморщилась я.

— Нет, давай сейчас, — он покосился на меня и тут же перевел взгляд обратно на дорогу. — Я действительно очень беспокоюсь, как бы с тобой что-то не случилось. Возможно, больше необходимого. Когда потеряешь близкого человека…

— Я понимаю. Просто не привыкла к такому. Мне это кажется лишним и… да, извини, раздражает.

— Давай так. Я постараюсь не перебарщивать, а ты постараешься не обижаться, если где-то все равно будет слишком.

— Хорошо, — сдалась я. — Даже согласна писать тебе, что приехала, если так необходимо. Только, пожалуйста, не объясняй мне, что надо ехать аккуратнее, потому что дождь. Или вроде того. Я в курсе.

— Договорились, — кивнул Витя. — И вот еще что. В пиковых ситуациях — ну как сейчас — командовать должен кто-то один. И это буду я. Понятно?

Ну… логично, товарищ командир. Иначе выйдет хаос и энтропия. На войне демократия отменяется.

— Ладно, командуй, — усмехнулась я. — У тебя получается.

Хоть и умирала я от беспокойства, но странным образом после этого разговора стало капельку легче.

Да нет, не капельку. То есть из-за Бобра беспокоилась я не меньше, но вдруг появилось именно то, о чем говорила тогда девчонкам. Хотелось вовсе не того, чтобы кто-то решал мои проблемы в буквальном смысле, а именно вот этого ощущения надежности. Когда слышала «за ним как за каменной стеной», для меня это был пустой звук. Я, конечно, понимала, что это значит, но никогда ничего похожего не испытывала. Отец — добрейшей души человек, мягкий, деликатный, но в семье всегда рулила мама. Видимо, я пошла в нее, хотя мне не слишком нравилась такая модель. То, что сказал сейчас Витя, — это был, пожалуй, идеальный расклад.

И ведь как ловко подгадал с разговором, паршивец! Именно в тот момент, когда меня можно было брать голыми руками.

«Паршивец» — это, пожалуй, с восхищением. Я косилась на его профиль, сглатывая теплый комок. И чувство гордости за своего мужчину — оно тоже оказалось для меня новым.

За своего мужчину… Никакого разговора, четко обозначившего бы характер наших отношений, не было. Только косвенные намеки. Например, то, что он захотел познакомиться с Бобром. Или брошенное вскользь, в шутку, «моя женщина». Тогда, может, и в шутку. Но сейчас я по-настоящему осознала, что мы вместе, и никаких слов для этого не понадобилось.

Вместе — всерьез.

Стало даже немного страшно, но это был не тот страх, от которого леденеет внутри. Приятный, волнующий страх…

Нет, даже за Бобра я волновалась сейчас немного меньше — потому что не осталась с этим беспокойством один на один. И эта помощь… пусть я не просила о ней, но Витя как будто почувствовал, что она мне нужна.

Вот это, наверно, и есть та самая каменная стена — когда помощь тебе не навязывают, но знают, что она необходима. И помогают так, словно это само собой разумеется. Как будто иначе просто не может быть.

До самого Керро мы больше не разговаривали, только иногда обменивались короткими взглядами, которые значили гораздо больше слов.

«Не волнуйся, все будет хорошо!»

«Спасибо. Постараюсь».

Я посматривала на телефон, дожидаясь сообщения от Наташи.

«Фельдшер приходила, сделала укол. Сказала посмотреть до завтра, но, вроде, ничего ужасного».

Я немножко выдохнула. Наверно, обычная простуда. Набегался вчера в лесу, вспотел, протянуло ветерком.

— Так, Рит, — сказал Витя, когда мы уже подъезжали к поселку. — Извини, но ночевать мне придется у тебя. Нет никакого желания объяснять матушке, с чего меня вдруг принесло на ночь глядя. Немного не та ситуация для камингаута, согласись. Надеюсь, твоя няня не будет слишком шокирована.

— Даже если и будет, не все ли равно? — хмыкнула я.

* * *

— Спит, — доложила Наташа, когда мы вошли в дом. И покосилась на Витю, остановившегося у двери. — Здравствуйте.

— Добрый вечер, — кивнул тот с таким видом, будто появление его в этом доме — самое нормальное дело.

— Температура какая? Вить, тапок больших нет, не разувайся, — я пресекла его попытку снять кроссовки.

— Была тридцать девять и две. После укола не мерила еще, но вроде меньше. Девочка сказала, в легких чисто, а горло красное. Все как обычно.

Это был стандартный сценарий: фарингит с нетипично высокой температурой. Когда это случилось впервые, я чуть с ума не сошла, увидев на градуснике тридцать девять и три. После второго раза психовала, конечно, но уже не так остро. А впереди еще был садик, где, как мне казалось, дети плавно перетекают из одной болячки в другую.

Я подошла к Бобру, посмотрела на страдальческую даже во сне мордаху и прилипшие ко лбу волосы. Вспотел — значит, температура падает. Наклонилась, коснулась губами — горячо, но не пожар. Взяла термометр с тумбочки, в стотысячный раз поблагодарив того, кто придумал бесконтактные инфракрасные. В моем детстве десять минут с градусником под мышкой всегда были пыткой.

Тридцать восемь и одна. Уже лучше. Можно выдохнуть.

Есть захотелось вдруг страшно. «Калифорния» осталась скучать в городе. Интересно, догадался Витька в холодильник положить? Посмотрела на часы — половина десятого. Да плевать.

— Наташ, у нас есть чего перекусить?

— Пюре с котлетами. Разогреть?

Ну разумеется, кто бы сомневался. Любимая Бобриная еда.

— Вить, ты будешь?

— Спасибо, не откажусь.

Наташа ушла, я села на стул у кроватки, Витя остался стоять на пороге. Бобер приоткрыл глаза и пробормотал сквозь улыбку:

— Мамоська! — потом увидел его и добавил: — Ой, дядя Витя.

Снова закрыл глаза и засопел. Мы переглянулись, и это было…

Это черт знает что такое было. Я не могла разложить на составляющие. Хотя один компонент все-таки определила. Обидная досада и досадная обида, что с Эриком, который, на минуточку, приходился Бобру отцом, ничего подобного не случалось. Может, он, конечно, и волновался, наверняка волновался, но никогда этого не показывал. Я бегала по потолку и умирала от страха, а он убеждал, что ничего не случилось, все дети болеют, Бобер поправится, все будет хорошо. Наверно, пытался таким образом успокоить, но ощущение было… «Господи, Рита, что ты мечешься из-за ерунды?» И вот этой общей радости, что ребенку стало легче, — ее тоже не было.

Витя подошел, обнял меня за плечи, поцеловал в висок.

— Все будет хорошо, солнце!

Те же слова — но как по-другому прозвучали!

Я потерлась макушкой о его подбородок.

Потом мы ужинали на кухне, и я рассказывала что-то забавное про Бобра. Закинув тарелки в посудомойку, отправила его спать в свою комнату, а сама пошла в детскую. Сидела у кроватки, смотрела на Бобра и думала, что это был очень странный день. Во всех смыслах. И, наверно, очень важный.

В половине двенадцатого заглянула Наташа.

— Рита, идите спать. Я оставлю дверь открытой и няню включу на максимум. Если что, разбужу.

Когда я поднялась наверх, Витя спал носом в стенку. Быстро раздевшись, я юркнула под одеяло, прижалась к нему и тут же уснула.