21. Суровый

Что у нее с башкой, блядь?

Если бы кончил ей в рот, мог бы решить, что сперма ударила. Вот мозги и поплыли.

Но мы нихуя не закончили. На ровном месте ее подорвало. Переклинило тупо без повода.

А теперь еще такое мне выкатывает.

Ну охуеть предъявы.

Смерти желает. Искренне. Вид у нее такой, что реально сама бы меня грохнула. Бровью бы не повела. Охуительная у меня жена.

Смотрю, как она резко разворачивается, бросается к двери, лихорадочно дергает ручку, пытаясь поскорее открыть замок.

Сейчас бы подняться. Следом рвануть. Схватить сучку за волосы. Развернуть к себе. Встряхнуть.

И я даже порываюсь так сделать.

Боль обдает в момент. Аж в глазах темнеет. От этого движения рана еще сильнее открывается.

В сторону меня ведет. Вбивает обратно в кресло, не давая подняться. Так что теперь я просто наблюдаю за тем, как она вылетает из палаты. Сцепив зубы, провожаю ее взглядом.

Ладно, блядь. Пусть идет.

Дергаю штаны, заталкивая закостеневший хер обратно. Достаю мобильный. Звоню.

А этот какого хера не отвечает?

Что, сука, за день…

— Да, — наконец, слышится в динамике голос Медведя.

— Отвези мою жену домой, — говорю. — И врача ко мне в палату. Быстро.

— Что такое? — выдает. — Утром ты в норме был.

— Швы разошлись.

— Да с хера ли?

— Врача, блядь, — рявкаю.

Убираю телефон.

Заебала эта блядская слабость. Тело не слушается. И перед глазами опять всякая хуета. То темнеет, то расплывается все.

Смотрю на живот. На футболку.

Хуево…

Запах крови стоит в носу.

Но будь эта проклятая сучка все еще здесь, выебал бы. На месте. Похуй уже на все.

Сдохнуть она мне желает.

А вот хер!

Врачиха приходит быстро. Видно, Медведь ее сразу нашел. Но глянув на нее, сразу отмечаю: что-то не то.

Хуй знает — что именно. Просто автоматом считываю.

Мария… как там ее?

Напрягаю память.

Валерьевна.

Вроде так.

Короче, эта Мария Валерьевна меня с того света вытянула. Профи в своем деле. Хотя на вид — малолетка. Соплюха какая-то. И обычно она спокойная, собранная, а сейчас…

Да поебать так-то.

Дальше докручиваю мысль и доходит, что вид ее встревоженный с моим состоянием никак не связан. Значит, наплевать.

— Мария Валерьевна, — говорю. — Надо меня завтра выписать.

Рану осматривает. Хмурится.

— Завтра — нет, — отвечает.

— Надо, — повторяю. — Дела у меня есть. Срочные.

Она переводит взгляд. В глаза смотрит.

— Ну могу и завтра, если вы сами настаиваете, — выдает вдруг с каким-то ожесточением. — Когда опять швы разойдутся, вы «скорую» вызывать не торопитесь.

— Чего? — кривлюсь.

— Нет, я понимаю, что вам, что вашему… — морщится она. — Приятелю. Никому из вас закон не писан. Делаете, что хотите. Но всему есть предел. Знала бы, что вам жить надоело, тоже бы не спешила оперировать.

— Мария, — скалюсь. — Валерьевна. Ты кому это говоришь?

— Вам говорю, — замечает. — Знаю, кто вы, сколько всего сделали для нашей клиники. Большая благодарность за финансирование. Но деньги никому не дают права вести себя по-скотски, унижать женщин.

— Так, — говорю. — Мария Валерьевна, ты это о чем сейчас?

— О том, чтобы вы не перегибали, — выпаливает вдруг она. — Или обязательно мучить? Руки распускать?

— Это когда я тебя трогал?

— Причем тут я? — бросает. — Видела, в каком состоянии ваша жена отсюда выбежала. И какая она вчера была, когда от вас уходила.

Молчу.

— Или вы думаете, мне непонятно, почему швы разошлись?

— Зашила хуево, — выдаю резко. — Вот и разошлись.

Она еще что-то сказать собирается.

Но я не даю.

Хватит, блядь.

— Дохера говоришь, — обрываю. — Шей, давай. И чтобы больше не разошлось.