Глава 20

Ольга

Ситуацию неожиданно спасает Нина, заглянувшая в спальню после ухода Павла Борисовича. Не могу скрыть громкого, слишком явного вздоха облегчения и обессиленно растекаюсь лужицей на кровати. И всё это под непонятным, но очень нервирующим взглядом Макара.

— Так, давай иди к гостям. Дай девочке в себя прийти, — поторапливает женщина Макара, упрямо стоя у распахнутой двери.

Медленно, я бы даже сказала, лениво он отлепляется от стены, не отрывая от меня глаз, приблизившись, наклоняется так низко, что горячее дыхание опаляет мои губы.

— Всё будет хорошо, маленькая, — шепчет, нежно ведя пальцами по моей щеке. — Я тебе обещаю.

Во все глаза смотрю на него, затаив дыхание. Хочется разреветься. Потому что хорошо уже не будет. Будет опять невыносимо больно, когда я вернусь домой, в пустую квартиру, соберу вещи и уеду из города так далеко, чтобы даже он не смог отыскать.

Не знаю, чем себя выдаю, но Макар неожиданно обхватывает мои щеки руками.

— Только давай обойдемся без глупостей.

От тембра его голоса мурашки по телу толпами.

Макар так близко, и от него так вкусно пахнет. Незаметно втягиваю носом воздух и трусь щекой о чуть шершавую поверхность ладони, маскируя под то, что киваю соглашаясь.

Отстраняется, а у меня озноб по коже. Разрываю зрительный контакт, снова уставившись на свои пальцы, нервно теребящие складку платья.

Я не думала, что бывает вот так. Что этот инстинкт просыпается настолько быстро, почти мгновенно. Еще полчаса назад я и не догадывалась, что ношу под сердцем ребенка. Даже несмотря на то, что еще ничего не подтвердилось, я знаю, что он там есть. Чувствую. Только подумать. Ребенок. Мой. Единственный родной человечек. Я твердо знаю, что огражу моего малыша от всего плохого. В первую очередь от Макара и от того мира, в котором он живет.

В душе вздымается панический страх. А вдруг Макар его у меня отнимет?

— Ну чего ты? — присаживается на край кровати Нина, и я выплываю из мыслей, замечая, что мы остались одни.

Стираю дрожащими пальцами слезы, бегущие по щекам. Как-то беспомощно пожимаю плечами, потому что если попытаюсь выдавить хоть слово, разревусь еще больше.

— Оль, всё образумится, — накрывает ладонью мои руки и мягко улыбается Нина. — Не рви сердце. Макар, конечно, сложная личность, но он умеет признавать ошибки. И заглаживать их. Душа болит у меня при виде вас. Иди ко мне.

Приникаю к плечу Нины и тихонько плачу. В этот момент я ей так благодарна за молчаливое тепло и нежные руки, которыми она успокаивающе водит по моей дрожащей от всхлипов спине.

Меня прорывает, и я, судорожно всхлипывая, делюсь с женщиной всеми страхами и неутолимой болью, что терзают душу. Не знаю, сколько мы так просидели. Слезы давно высохли, я выговорилась, наконец разделив свои переживания хоть с одной живой душой.

— Спасибо, — выйдя из ванной комнаты, благодарю Нину, терпеливо дожидающуюся меня. — И прости, что так, как снег на голову…

— Да будет тебе, — отмахивается женщина. — Удумала тоже, — смущенно. — Двери моего дома всегда для тебя открыты. Независимо от того, как у вас сложится с Макаром. Ферштейн? — грозно сводит брови, шутя.

— Угу.

— Ну и славно. Пошли вниз, к десерту мы точно успеем. Я такой пирог испекла… — тянет Нина, пропуская меня вперед, — пальчики оближешь.

Дико смущенная и скованная усаживаюсь за большой стол на кухне. Не поднимаю взгляд на Макара, благо его посадили на другом конце. К моему удивлению, никто на меня косо не смотрит, осуждения в глазах присутствующих тоже нет. Все весело болтают и пьют чай с пирогами и пирожными, будто ничего из ряда вон выходящего не случилось. Зато я кожей ощущаю взгляд Макара. И присутствие его тоже ощущаю. По телу разрядами импульсы, и сердечко неконтролируемо ускоряет свой ход. Так всегда было, стоило Макару появиться в поле моего зрения. Томительное ожидание, смешанное с ненормальной радостью. Только теперь мне нечего ожидать, но к этому тоже нужно привыкнуть. Смириться.

Ужин плавно протекает сквозь меня. Я будто снова шокировано осознаю, что во мне растет жизнь. Всё время хочется коснуться живота. Не знаю зачем. Послать чуточку тепла маленькому человечку или каким-то шестым чувством убедиться, что я не брежу и всё происходит на самом деле?

Прихожу в себя, когда ужин подошел к концу и гости собираются по домам.

— Мы на связи, — улыбается мне Мария, когда остаемся на кухне одни.

Помогаю ей собрать тарелки со стола.

— Конечно, — выдавливаю улыбку, в душе слегка завидуя безмятежности девушки.

Как бы я хотела тоже ни о чем не думать. Наслаждаться каждым мгновением спокойной, размеренной жизни.

— Ой, пойду малышку проверю, — внезапно слишком эмоционально восклицает Маша, сгружая чашки в мойку.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что на кухню вошел Макар. Скрупулезно складываю тарелки, а затем и чашки в посудомойку, игнорируя его появление.

— Я отвезу тебя домой, — слышу его голос из-за спины.

— Я на такси.

Молчит, а у меня руки дрожат так, что я серьезно переживаю, как бы не побить посуду.

— Оль…

«Только не плакать, не плакать», — приказываю себе в мыслях.

Меня как током прошибает, когда теплая ладонь уверенно накрывает мой локоть, волосы шевелятся от горячего дыхания на шее. Цепляюсь пальцами в мойку, с грохотом роняя в нее тарелку, стоит ощутить мужские губы на щеке. Задыхаюсь, оказываясь в коконе его рук.

— Не надо, — звучит совсем беспомощно.

А Макар, зарывшись носом мне в волосы, лишь дышит шумно.

Дергаюсь в его руках, чувствуя, как к горлу подступает истерика. Я же себя потом не соберу.

— Тш-ш… — мягко поглаживая ладонями мой живот. — Не обижу. Никогда больше. Обещаю, Оль.

— Тогда отпусти, — закрываю глаза, отсчитывая секунды до момента, когда перестану ощущать его тепло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Медлит, но разрывает объятия и отходит на шаг. Не решаюсь пока оборачиваться. Макар же всё поймет, а мне это не нужно. Мне нужно думать о своем будущем и о будущем только моего ребенка.

Сижу на переднем сиденье машины нахохлившись и пыхчу, чуть ли не рыча от злости.

— Пристегнись, — буравит меня взглядом Макар, который буквально минуту назад чуть ли не на буксире «сопровождал» под локоток к своей машине. — И не вредничай, — вздыхает тяжело, продолжая стоять у распахнутой двери и нервировать меня. — Это ради твоей же безопасности.

— Безопасно было бы отправиться домой на такси! — дергаю ремень и пристегиваюсь.

Бесполезно спорить. Он же как бронебойная машина — прет напролом. Захлопывает дверь. Пока прощается с Павлом Борисовичем, выдыхаю скопившееся напряжение. Мысли лихорадочно мечутся в голове: догадался или нет? И сразу же холодею внутри. Что делать, если всё же да?

Сжимаюсь вся, когда Макар садится за руль и заводит двигатель, окидывая меня нечитаемым взглядом. Выезжает с участка, включает печку на полную мощность, направляя потоки теплого воздуха мне в ноги. Наверное, помнит, что я та еще мерзлячка и даже сплю в холодное время года в носках. Этот мелкий знак внимания царапает сознание тонкой иглой, поддевая корочку затянувшейся на душе ранки.

— Замерзла? — накрывает теплой ладонью мою руку.

Взвинчиваюсь от, казалось бы, невинного прикосновения и отдергиваю руку. Не потому, что неприятно, а потому, что всё воспринимается сейчас слишком остро. Звенящая тишина, наэлектризованный до предела воздух в тесном пространстве салона, касания, взгляды… Всё это слишком… Для одного дня.

Скашиваю взгляд, уставляясь на четкий профиль, недовольно поджатые губы и ходящие ходуном желваки на скулах. Злится.

— Я у тебя спрошу сейчас… Ответь мне, пожалуйста, честно, — просит, глядя перед собой на дорогу и уверенно ведя автомобиль по заснеженной трассе.

Украдкой разглядываю его, пользуясь моментом. Модное короткое пальто стального цвета распахнуто, белая рубашка облепляет бугрящуюся сухими мышцами грудь и красиво контрастирует со смуглой кожей. Часы на запястье поблескивают в свете тянущихся ровной полосой фонарей вдоль дороги. Одной рукой Макар уверенно держит руль, пальцами второй беспокойно постукивает по подлокотнику.

Ловит врасплох. Выдерживаю его взгляд и вскидываю вопросительно бровь, якобы ожидая вопроса.

— После той ночи… Ты ведь не боишься меня? В плане…

— Не боюсь, но планов никаких не нужно. Мне уже неинтересно.

Кивает понятливо, отворачиваясь к дороге.

— Другого я и не ожидал, — усмехается горько, ведя раздосадованно рукой по волосам. — Я признаю, что ошибся. Пиздец как ошибся. Но если есть хоть мизерная вероятность исправить свои косяки, я их исправлю. Прости, но разрешения спрашивать не буду, в данном вопросе я более заинтересованное лицо. Это то, что касается планов. А вот что там у нас с циклом, я так и не понял.

Вся кровь отливает от лица, непроизвольно ерзаю на подогретом сиденье как уж на сковороде.

— У меня с циклом, — поправляю сипло. — У меня. И раз уж тебе так интересно, всё с ним в норме.

— Хорошо, — легко соглашается, а я, кажется, сейчас сознание потеряю от облегчения. — Тогда, если скрывать тебе нечего, любовь моя, как мне показалось на первый взгляд, — замолкает и сворачивает на развилке в противоположную от моего города сторону. — Заедем в клинику и выясним, что с тобой происходит.

Сижу ни жива ни мертва, слепо глядя в лобовое стекло. Планы тихо и мирно слинять в закат упорно накрываются медным тазом. Догадался. Меня затапливает дремучим сожалением, что вообще согласилась приехать в гости, поддавшись на уговоры Нины. Дышать трудно. Как будто мало мне было страданий. Теперь только с боем прорываться или отбиваться — это уже по обстоятельствам. Хотя кого я обманываю. С каким боем? Так, хоть бы уцелеть в заведомо проигранной войне.

— Чего притихла? Не узнал бы сейчас — узнал бы позже. Перестановка слагаемых суммы не меняет.

Для меня в этот момент весь мир рухнул, а он рулит себе спокойно. Потому что броня. Уверен, что будет так, как сказал. Вихрем в моих мыслях проносится план, от которого поджилки трясутся. Эгоистичный, подлый, но действенный.

— Хорошо, — контролируя каждый звук, вылетающий из моего рта, соглашаюсь. — Клиника так клиника.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Если Макар и удивляется моей покладистости, то вида не подает. Только смотрит, особенно когда стоим на светофорах, оценивающе и лениво. Как сытый лев посреди стада беззащитных овечек в загоне.

Наша оставшаяся поездка стоит мне миллиона погибших нервных клеток. В клинике Павла Борисовича нас уже ждут. Конечно, можно было сразу догадаться, что Макар молчаливой тенью будет следовать за мной по пятам. Перед кабинетом УЗИ торможу и резко оборачиваюсь, впечатываясь носом в мужскую грудь.

— Дальше я сама. Там будут… — мнусь для вида, смущенно опуская взгляд. — Там раздеваться нужно.

— Я уже всё видел и внимательно изучил. Причем не раз.

Мгновенно вспыхиваю как факел.

А Макар смотрит на меня сверху вниз, и я только сейчас понимаю, что практически лежу спиной на двери. Сильные руки держат чуть ли не на весу, крепко прижимая к груди, губы на уровне моих губи опускаются всё ниже и ниже.

— Мне уже пора, — слепо шарю рукой по двери, нащупывая ручку.

— Раз пора, иди, — не сдвигаясь ни на миллиметр.

— Макар, мы стоим посреди коридора клиники, в которой полно народа.

— Один звонок — и через минуту здесь никого не будет.

— Пусти, — упираюсь ладонью в каменную грудь. — Я в туалет хочу. Пусти! — не удается скрыть панические нотки в голосе.

По глазам мутным вижу, что одно мое слово — позвонит и бог весть знает, что творить со мной будет. А я слишком вымотана, слишком взвинчена и слишком соскучилась, чтобы противостоять. По тому, как шумно и часто дышит, понимаю, что и Макару это хорошо понятно. Со смесью страха и острого, не поддающегося никакому контролю возбуждения смотрю, как тянется рукой к карману пальто. Сумасшествие.

— Вот вы где, вас доктор ожидает, — незнакомый голос откуда-то из-за широкой спины.

— Исчезни! — даже не оборачиваясь, рычит грозно.

А у меня этот рык пульсацией по телу проносится, задерживаясь в особо чувствительных местах, где уже давно всё сладко ноет и кипит. Но в то же время отрезвляет, как ушат ледяной воды.

Закрываю глаза, прерывая контакт, представляю, как наша парочка, должно быть, выглядит со стороны. Стыд и срам!

Выворачиваюсь из объятий и прошу перепуганную рыком Макара девушку проводить меня к уборной. Малодушно сбегаю, чувствуя прожигающий спину взгляд. Оставляю девушку караулить у двери, а сама умываюсь холодной водой, глядя в свои ошалевшие глаза в отражении.

Трясет мелкой дрожью, кожа огнем горит там, где гладил, пока я распятой безмозглой бабочкой трепыхалась в его руках.

— Нет у вас будущего! — шепчу незнакомке в зеркале. — Нет! Ты слепо доверяла, а он нет! И никогда не будет! А тебе, дура, о ребенке думать нужно! Вот ради кого стоит жить и бороться! В первую очередь самой с собой! А потом легче станет. Потом не до себя будет.

Попахивает шизофренией, но молниеносно отрезвляет. Самоанализ — сильная вещь, а главное, действенная.

Нет у меня другого выхода. Макар не отступится, и если будет неубедительно…. то страшно даже думать. Выбрасываю все ненужные мысли, делаю глубокий вдох и выхожу в коридор.

Я никогда и не задумывалась, каково это — впервые услышать стук сердечка своей крохи. Так вот, это чудо. Знакомство с чудом. Точнее, с двумя крохотными человечками, у которых уже хорошо заметны глазки, ручки, ножки. Затаив дыхание, смотрю во все глаза в большой телевизор, висящий на стене напротив кушетки. Восемь недель. Как я не заметила? Не почувствовала?

— С… ни-ми всё хорошо? — спрашиваю срывающимся голосом врача.

Топит острым чувством вины перед крохами. Я ведь не ела нормально, плакала, переживала, полностью сосредоточившись на себе.

— Малыши абсолютно здоровы и развиваются согласно возрасту. Поздравляю! — улыбается симпатичная женщина лет сорока, подавая мне салфетку, чтобы вытереть гель с живота. — Если хотите, можем пригласить в кабинет папу. Пусть посмотрит на деток, — указывает на застывший снимок на экране.

А я неожиданно смеюсь, закрывая лицо ладонями, а в голове его голос:

«Двоих хочу. Сразу. И чтобы обязательно мальчики».

И так горько, обидно. Видит Бог, как мне просто невыносимо хочется разделить с ним этот момент. Поделиться радостью, переживаниями. Ощутить поддержку, заботу и уверенность в завтрашнем дне.

Но я не могу позволить себе такую роскошь. Не имею права поставить под удар спокойную жизнь моих детей.

— Приглашайте, — вытираю слезы и поправляю одежду.

Как в замедленной съемке смотрю, как открывается дверь, женщина выходит и заходит Макар. Напряженно вглядывается в мое заплаканное лицо, застывая напротив, затем поднимает взгляд на экран и долго смотрит на наших крошек. Не дышу, впитывая губкой пробегающие по его лицу эмоции, а там такая многогранная палитра. Удивление, шок, неверие, радость и щемящая душу трепетная нежность.

Набираю в грудь больше воздуха, давя всхлип, и выпаливаю, пока не передумала:

— Восемь недель. Мне жаль, но они не твои.

Каменеет весь. Вижу, как дергается кадык и Макар медленно, невыносимо медленно переводит взгляд на меня. А мне орать хочется, потому что в карих глазах застыли еще те, самые первые эмоции — стоящие стеной слезы умиления.

— Что ты сказала?

— Не твои… они. Виктора, — цепляюсь за свой план, как за спасительную соломинку, затыкая рот бьющейся в предсмертных криках, разодранной в клочья душе. — Мы давно хотели, да всё никак не получалось. А два месяца назад… старались очень. С тобой предохранялись, а с ним нет… Вот и получилось. Тем более у Виктора в роду двойни есть, это же генетическая предрасположенность. Так просто не получается, чтобы сразу двое… — в моем голосе холод и сталь. Пока говорю, смотрю твердо ему в глаза, даже не моргаю.

Когда делает шаг ко мне, всё еще сидящей на высокой кушетке, подбираюсь вся. Мой взгляд мечется по волевому лицу в попытке понять, поверил или нет. Тяжелой поступью приближается и, уперевшись руками в кушетку по обе стороны от меня, наклоняется низко.

— Повтори! — и взглядом держит. Страшным. Черным. Готовым наказать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— От Виктора…

Неожиданно бьет со всей силы рукой по кушетке.

— Еще раз!

— Дети от Виктора…

Дышит шумно, так, что у меня волосы у лица шевелятся, желваки по его скулам ходуном ходят и взгляд взбешенный. А у меня холод вдоль позвоночника, когда обхватывает затылок, зарываясь пальцами в волосы, приближает к себе. Близко.

— Я, конечно, тот еще подонок, но не настолько, чтобы лишать меня МОИХ же детей! — шипит в тихой ярости в самые губы. — Я проглочу эту ложь, потому что ничего другого не заслужил. Но у моих детей будут оба родителя. Независимо от того, простит ли их мама папу.