Глава 10

Если у Эггерта была большая, но все-таки квартира, то здесь был особняк. Королевских размеров – так мне казалось, потому как я никогда не видела дом в три этажа, предназначенный для одной-единственной семьи. Лепные колонны у входа, ухоженный строгий сад, высокие окна.

Меня провели через парадную дверь. Эхо от стен, мраморные полы, античные вазы, декор, лепнина – я видела нечто подобное в учебниках по истории. Так жила знать.

Мать Эггерта оказалась невысокого роста, но с высокой прической, уложенной из темных волос. Немолодая, чопорная и элегантная, затянутая в платье, укрывающее её от горла до самых пят. Худая, даже «суховатая», с красивым некогда, но усталым теперь, испещренным морщинами лицом.

Она обняла сына крепко – вот и вся её реакция. Судя по тому, что она кинулась ему навстречу, не испытала шок, не ударилась в слезы (хотя, возможно, она и плакала-то раз в детстве, пока это делать ей не запретили родители), Пью звонил ей утром. Рассказал о том, что вернулся, предупредил, что придет вместе с гостьей.

Она любила его, я видела. Сквозь всю свою строгость и чопорность, сквозь вечную вежливую маску на лице, к которой приучила себя очень давно, любила той частью себя, которую не посадила в клетку в угоду собственным манерам.

И еще она была слаба. У нее дрожал подбородок – не от чувств сейчас, но от некой внутренней болезни, – дрожали руки. Утомленный пожилой человек, раздавленный горем, но принудивший себя держаться «достойно».

– Мама, познакомься, это Кристина.

Я опять почувствовала себя как плоский персонаж мультика, помещенный в объемный дорогой фильм. Вокруг роскошь, вещи стоимостью с квартиру моих родителей в Дэйтоне. Потолки, уходящие ввысь, широкая лестница на второй этаж с бесконечным количеством ступеней, ковер поверх нее. Новый. Наверное, не новый, но за которым ухаживали столь тщательно, что он еще лет сто останется «новым».

На меня смотрели с настороженностью.

– Кристина, это мама. Можешь называть её Агнессой.

Мне показалось, Пью сократил имя матери до полуслога. Наверняка по паспорту эта старомодная женщина являлась кем-нибудь наподобие «Агнессы-Евангелины-Каролины фон Дормуд-Кристефсон». Но спасибо, что не стал усложнять.

– Мама, у Кристины дар забирать чужую боль.

Аккуратно накрашенные тонкие губы поджались укоризненно, и я поняла, что в обычной жизни Агнесса сочла бы оскорбительным обращаться к кому-либо за помощью. Она всегда и все превозмогала самостоятельно, но сыну перечить сейчас не могла. Собственно, никому не могла ввиду отсутствия речи.

– Это она помогла мне стать зрячим. – Тишина. Сын и мать смотрели друг на друга. – Ты же понимаешь, что правильным будет позволить ей помочь и тебе?

«Так нужно. Для дела. Для нас», – шел на фоне безмолвный диалог. И Агнесса, конечно же, все понимала.

Я слышала ее короткий вдох и выдох, символизирующий нежелание делать то, что нужно, но – очередное принуждение себя согласиться на это, затем мне аккуратно и довольно вежливо махнули рукой: «Следуйте за мной, Кристина».

Теперь за спиной вздохнул Эггерт. Нервно. И с надеждой.

(Christian Reindl, Atrel – Nobody Wants to Be Alone)

Меня привели в спальню. Огромную по моим внутренним масштабам, слишком бордовую и содержащую чрезмерное количество бархата. Бархатное покрывало, бархатные сидушки у банкеток, бархатные шторы. Вероятно, во времена молодости бабушек и дедушек Эггерта такой декор считался красивым, и мать Пью переняла «хороший вкус».

Теперь я, однако, была доктором, а она – пациенткой, поэтому, оказавшись в помещении и заперев за собой дверь, я указала ей на кресло. Сама подтащила банкетку, установила ее напротив, села.

Агнесса смотрела растерянно и строго, она собиралась выполнять «предписания», но не понимала, чего именно ждать. Я же чувствовала, что она заперта на сто замков, как сейф. Иному человеку сложно было бы вытащить из нее боль, но не мне. По ту сторону двери стоял Пью, и он переживал. Почему-то в этот день я отчетливо все чувствовала: пространство вокруг себя, чужие чувства, малейшие колебания воздушных потоков. Хорошо. Значит, запас сил хороший, значит, все получится.

Несколько секунд я смотрела на ее лицо, «сквозь» ее лицо. Слишком тугой узел напряжения внутри, скрученный многократно. Отсюда натяжение нервов, их дисфункционал, лицевой тремор. Скорее всего, множество других невидимых дискомфортных симптомов – проблемы с сердцем, желудком, ногами, суставами…

– Агнесса. – Позвала я мягко, понимая, что не имею права называть ее фамильярно. Но пусть классовые различия между нами вернутся позже. – Вам сейчас нужно будет вспомнить самый болезненный момент из пережитых. Самый плохой. Я почувствую его, возьму на себя и стану проводником. Это неприятно, иногда очень неприятно, но не страшно. Понимаете?

Она понимала слова. Слышала их, даже кивнула. Но осталась столь же наглухо запертой, как и минуту назад. Наверное, воспоминания о Стелле она запихнула в бетонный подвал спустя пару дней после исчезновения сына и с тех пор не подходила к бункерной двери. Некоторые так делают, думают, что спрятали боль, что спрятались от боли, но это не так. Она или есть в тебе, работая на фоне, или ее просто нет. У матери Эггерта боли был вагон.

Я смотрела на пожилую женщину, та смотрела на меня. И приставленный к виску пистолет не заставил бы ее вновь спуститься во тьму.

– Так не пойдет, – вздохнула я, – вам придется начать чувствовать.

И тут же ощутила противодействие в виде нежелания соглашаться и волны раздражения. Ничего, «раскалывали» и не таких. Главное, не напитаться опять чужим дерьмом, как раньше, но откуда-то присутствовала уверенность, что все пройдет так же легко, как с Пью. Или почти так же. Потому что я ощущала к ней симпатию – она была стара и замкнута, но сына она любила по-настоящему.

– Помните тот день? – пошла я в бой, чтобы не терять драгоценные минуты. – Когда вы приехали к Стелле и легли спать?

Ужас, мелькнувший в глазах Агнессы, был стартовым выстрелом – процесс пошел. Зрачки нервно расширились.

– Помните, что увидели, когда вышли из спальни? Как Стелла целовала другого, как после она столкнула его с лестницы?

Прошла пара секунд, и ужас пошел наружу. Он порвал бетонную дверь, он вышиб ее с петлями, как будто внутри рванул напалм. Объем боли, хлынувший наружу, удивил даже меня – он наполнил меня до самой макушки, снес мне темя, рванул вовне… Хорошо… Отлично. Ощущая чужую панику, ненависть и отчаяние, я понимала, что они меня почти не задевают, проходят насквозь.

– Да, именно так, – я положила свои ладони на морщинистые руки, сжала узкие ладони. – Что вы чувствовали, когда видели этого человека, падающего с лестницы? Когда смотрели на Стеллу? Когда вошел Эггерт?

И она выдала мне полный спектр эмоций, основной из которых была ярость. Беспомощность, но также мстительность и желание убить. Если бы Агнессе позволяли принципы, она собственноручно спустила бы предательницу с лестницы следом. Она бы душила ее, она бы выцапала ей глаза – гнев Агнессы был смертоносен.

– Вот так, – шептала я, – хорошо… Тварь она, да, согласна…

Мне казалось, меня обугливает изнутри черным обжигающим потоком, что я давно должна задохнуться от столь плотных «нечистот», но я оставалась наблюдателем.

Рот Агнессы дернулся, скривился в судороге, а в глазах единственное слово – «сволочь».

– Конечно, сволочь, – подтвердила я, абсолютно согласная. Если бы некая особа предала моего сына, я бы не запирала гнев в себе, я бы лучше отправилась за решетку, расправившись с ней на месте.

– Полная уродина, беспринципная гадина…

Рот матери Эггерта теперь трясся неимоверно.

– Конечно, убить ее мало, – соглашалась я, – смерти ей недостаточно за такое…

Я нажимала на верные кнопки, потому что в какой-то миг даже меня ослепило тьмой, повалившей из тела худосочной женщины. Тьма, тьма, тьма – будь она физически осязаемой, я уже осталась бы лысой, с обгоревшей кожей, покрывшейся струпьями. Нельзя такое держать в себе, никогда нельзя. А после от той, чьи руки я держала, раздался такой надрывный крик, что у меня едва не лопнули перепонки, – крик отчаяния, боли, страдания. Хорошо, что все выходит. Эггерт не смог оставаться снаружи в тот момент, когда его мать повалилась на меня с рыданиями. Она рыдала и кричала, она содрогалась, она изрыгала из себя накопленное. Я же, напротив, выдохнула с облегчением – все, это последние симптомы. Если человек плачет, значит, увидел, принял и отпустил. Пусть скрючивается, пусть бьется в истерике, пусть исходит яростным криком. У Пью – паника, у меня – спокойствие. Много в ней было всего, много… Обычно с таким «багажом» долго не живут.

Агнесса в приступах плача сползла на пол, уткнулась лбом в свои ладони – в этот момент я поднялась и потянула Эггерта наружу. «Выходи, – приказала ему взглядом, – дай ей побыть одной».

Он был бледен, он источал тревогу. Я же ощущала усталость – шутки ли, вытянуть такое количество дерьма из человека.

– У тебя получилось?

Агнесса в спальне плакала уже тихо, с перерывами. Чаще всхлипывала – я более не чувствовала в ней боли. Пустоту – да. Эта пустота, если человек бдителен, может быстро наполниться чем-то хорошим. Или плохим, если глух и слеп к себе.

– Скоро узнаем.

Хорошо, что он случайно научил меня воспринимать процесс иначе, через любовь. Пусть даже через ее отголоски, и эта сохраненная мной внутренняя мягкость выручила сегодня чрезмерно. Проводи я процесс, как раньше в Дэйтоне, сама бы корчилась сейчас на полу, а так внутри почти чисто. Только голод неимоверный, только воды хочется. И посидеть.

Я сползла у стены на ковер, опустилась пятой точкой на пол, чтобы передохнуть. В конце концов, во мне нет этикета, вежливости и принципов. Если ноги хотят отдохнуть, надо им позволить.

Удивительно, но спустя несколько минут Агнесса вышла наружу столь же чопорная и сухая, будто не рыдала недавно на полу. Величественная, чуть надменная, опять наглухо закрытая – видимо, это ее привычное состояние. В подвале, однако, больше не наблюдалось тьмы, и, значит, процесс прошел правильно. Изменилось кое-что еще: ее подбородок больше не дрожал, ладони пребывали в спокойном состоянии. Только хмурились, глядя на Эггерта, тонкие брови и поджимались растерявшие помаду губы.

Я поднялась с пола.

Вздрогнула, когда раздался негромкий, но властный женский голос:

– Оэм Эггерт Эрдиган. Где твои манеры?

«Оэм… Эггерт Эрдиган? Так вот, значит, как зовут Пью?» Не соврал, однако, насчет «одного из своих имен». Все еще ошарашенная, я смотрела на мать и сына. Он статный, она вообще прямая и несгибаемая, как палка.

– Почему ты не предложил гостье чаю?

Не дожидаясь ответа, Агнесса поплыла вниз по лестнице – видимо, в столовую. Я смотрела на Пью. И чувствовала ту плиту, которая только что свалилась с его сердца. Упала где-то внизу, раскрошилась до основания – Эггерта затопило облегчение.

«Спасибо», – он обжег меня этим взглядом вместо нее. Настоящим, искренним, очень выразительным.

Я лишь пожала плечами – обращайтесь.

– Я приготовила с утра эклеры. Вы не откажетесь выпить с нами чаю? Выпечка удалась…

Она еще готовила?

Сложно было представить Агнессу, суетящуюся у плиты. Но, может, зная о том, что вернулся сын, что он приведет гостью, Агнесса вспомнила молодость?

– Не откажусь.

Всего два раза в жизни я ела эклеры. Они продавались в одной кондитерской Дэйтона, но стоили очень дорого. Потому что мука, молоко, сливки… Мука – это пшено, оно растет под солнцем или под лампами, трава для коров тоже, синтетикой не заменишь. В общем, денег на них у меня обычно не находилось, как и на игристое вино. Пусть я буду невежливой, как с утра с блинами Пью, но наемся по максимуму.

*****

Семейные обеды, ввиду их полного отсутствия в прошлом, никогда не были моей сильной стороной. Дело усложнило и количество приборов, лежащих рядом с фарфоровыми тарелками. Вилки-вилки-вилки, ложки-ложки, ножи… Ладно скатерть, салфетница и сами салфетки, но зачем все сервировать, как в ресторане? Хотя что я знала об Агнессе и правилах приема гостей в ее доме?

Почему-то подумалось о Стелле. Она, конечно, гадина, но, может, и ей было в этом особняке некомфортно? Может, не ладилось общение с будущей свекровью? Может, обижал отсутствием внимания Пью? Он так мог, погруженный в работу.

Следовало уйти сразу после выполнения работы, не сидеть в кинотеатре, любопытствуя, что еще покажет эта кинолента. Данный фильм должен продолжаться уже без меня, но эклеры…

Они были такими, какими я их помнила, – с тонким тестом и ароматным кремом. Сливочными, нежными и вдобавок миндальными. Они были лучше тех, которые я помнила.

Агнесса, потому что я ела, а Эггерт молчал, пыталась вести беседу.

– Дорога сюда вас не утомила?

– Дорогая была быстрой.

«Спасибо, что спросили».

– А давно у вас проявился ваш талант?

Ей хотелось знать больше о человеке, которого привел в дом сын, я её не винила. Даже если этот человек – залетный на день гость.

– В детстве.

– Вы…не страдаете от…последствий?

Напрягался Пью. Наверное, он не хотел, чтобы его мать знала обо мне слишком много. Его я не винила тоже.

– Теперь почти нет. Научилась.

Хорошо, что не прозвучал вопрос про «раньше», на него бы я отвечать не пожелала.

– Где вы остановились? Если желаете, комнаты этого дома в вашем распоряжении.

Невежливо, но первую часть вопроса я оставила без внимания.

– Благодарю вас. Но мне скоро…нужно уезжать.

Агнесса резала эклер ножом, делила его сначала напополам, после – на ровные квадратики. Клала в рот аккуратно, жевала тщательно. Эггерт пил чай.

До следующего вопроса я успела сжевать еще одно пирожное.

– Кристина, простите мое любопытство, но откуда вы? Где вы познакомились с моим сыном?

Градус напряжения сразу возрос – неудобную тему попытался пресечь бдительный Пью:

– Это долгая история, мама. Пожалуй, не стоит за столом.

– Ну почему же, – вдруг, удивив себя, отозвалась я, – совсем не долгая…

Здесь, в Первом Районе, все было иллюзией, хуже, чем в матрице. И я не хотела создавать о себе еще одну иллюзию, предпочитала обойтись без радужных мыльных шаров. Пусть она знает обо мне правду, пусть они после обсуждают меня оба. Судят, если хотят.

– Я живу в Третьем Районе, в Дэйтоне. И я кое-что своровала у Эггерта, кое-что ценное. Так мы с ним и встретились.

«Я есть та, кто я есть».

– Помочь ему я согласилась за оплату. Поэтому я здесь.

Пусть ее лицо вытянется от укоризны, пусть Агнесса попытается скрыть пренебрежение во взгляде. Возможно, у нее получится, возможно, нет – я буду есть эклер, ни к чему мне смотреть ей в глаза.

А вот на Эггерта не взглянуть не получилось. Мой взгляд вышел насмешливым и грустным: «Это вы обрастайте здесь пристойными легендами, а я не буду». Удивил его ответный – не укоризненный, но очень сложный. Как будто теперь не я была эмпатом, а Пью чувствовал на себе часть моих эмоций, в том числе боль.

«Не надо, друг, скоро все закончится. Для вас – хорошо, для меня – как получится».

Может быть, тоже хорошо, шанс еще есть. Если получится отсюда уйти без проблем, если деньги мне все-таки отдадут. Я запомню этот дом, этих людей, кадры этого кино.

Когда Агнесс заговорила, голос ее звучал ровно. Если в ней и плескались разношерстные эмоции, она их не выдала.

– Двери нашего дома всегда открыты для вас, Кристина. Мы бы хотели, чтобы вы об этом знали.

Она была чопорной, застегнутой на все пуговицы изнутри, но, кажется, относительно искренней.

– Спасибо. Не думаю, что мне это когда-либо понадобится, но…спасибо.

С Эггертом мы разговаривали десятью минутами позже в коридоре.

– Сейчас очень важно снять показания. Пока никто не узнал о том, что я здесь, о том, что мама заговорила. Если мы успеем все сделать быстро и тихо, козней против нас выстроить не успеют.

«Понимаешь?»

Я понимала.

– Я отправлю тебя домой вечером. Принесу деньги, как обещал. Документы вышлю тебе уже в Дэйтон, их оформление займет какое-то время. Бюрократия, разрешения, печати…

«Подкупы» – куда без них.

Да, – соглашалась я, – я побуду здесь до вечера. Дождусь тебя.

Был ли у меня выбор?

Один полный день в Кирстауне – может, не так и плохо?

Еще через десять минут я осталась в «королевском» особняке одна. От ворот отъехала машина.