Глава 11

(DenDer Orchestra – Symphony of Wings)

Сколько-то часов я проспала. Отыскала первую попавшуюся «ничью», судя по отсутствию фотографий и аксессуаров, спальню и отключилась, коснувшись головой подушки. Так не происходило раньше. Раньше после чистки чужой боли я болела сама. Маялась тошнотой, головной болью, приступами панических атак – теперь только спала. Так случилось после процесса с Пью и повторилось после Агнессы. Меня это устраивало. Возможно, однажды я научусь чувствовать себя бодряком и после десяти-пятнадцати «пациентов». Когда-нибудь и если захочу.

Глаза я открыла, временно потерявшись в пространстве. Где я? Откуда высокие потолки, окна в пол, тяжелые шторы? Солнце клонилось к горизонту, наступил ранний вечер.

Дом матери Эггерта, конечно. Я в нем гость.

Спустив ноги с высокой кровати, я принялась размышлять, чем займу себя до возвращения хозяев. Сперва отыщу воду, напьюсь. А после осмотрюсь: мне ведь не запретили.

Мне нравилось представлять, что я здесь живу, спускаюсь каждое утро по широкой лестнице с ковром, любуюсь на свет в высоких окнах, слышу, как снизу звенит колокольчик – кухарка зовет домочадцев завтракать. Залипательные мысли. Оказывается, я давно не мечтала. Здесь же было легко потеряться в фантазиях. Невероятное количество одежды нашлось в гардеробных Агнессы – вещи строгие, развешанные по цветам и фасонам. Туфли в ряд. Я даже разрешила себе полюбоваться ее старинными тяжелыми украшениями в стоящей на трюмо шкатулке. И нет, я, конечно, ничего не стала брать. Но поймала себя на мысли, что мне стало противно об этом думать: о том, что я просто «купи-продай», а кто-то мыслит широко, интересно, масштабно. Может, в будущем я тоже смогу придумать полезное дело, перестану быть примитивной личностью, берущей то, что плохо лежит. Раньше собственные будни мне было сравнить не с чем, а теперь будто с внутренних окон убрали плотную ткань. И обнаружилось, что все может быть расцвечено другими красками и наполнено смыслом. Мне захотелось быть как Эггерт, мечтать о глобальном, стремиться к успеху, не останавливаться, когда сложно. Он так умел.

Библиотека поразила количеством старинных книг, среди которых попадались вовсе уже редкие, обгоревшие, тщательно упакованные для сохранности в целлофан. Литература прежней цивилизации? Удобные кресла, диван, передвижная лестница, чтобы добираться до верхних полок. Даже люстра с канделябрами – пусть новомодными, но все-таки.

А после я наткнулась на комнату Эггерта. Почему-то думала, что Агнесса давно переделала ее во что-то иное, но нет… Он здесь рос, маленький Оэм. Читал, рисовал, изучал науки. Возможно, под руководством учителей, репетиторов, семьи. Узкая кровать, листы зарисовок, прикрепленные на стену, старые фото. Именно на них я увидела его интеллигентного бородатого дедушку, держащего внука на коленях, а также свадебное фото отца и матери. «Эггерт»-старший, судя по форме, был военным, а Агнесса… Оказывается, в молодости она умела улыбаться – я засмотрелась. Наверное, в этом доме когда-то жила вся семья – молодое поколение и старшее. Звучало много голосов, велись за ужином беседы о прошедшем дне, обсуждались проблемы, радости. Эггерт жил в совершенно отличном от моего мире – всегда светлом, как на календарной картинке.

Его комнату я покинула, неслышно вздыхая, чувствуя себя призраком.

Я, наверное, в какой-то мере призрак и есть, случайная личность, временный персонаж.

Может, даже исторический. Ведь история упоминает не всех, она затирает имена тех, кто помог «главным героям» стать зрячими или обрести голос, история не может вместить всех. Но это не значит, что я не важна. Просто имя Кристины Мэйер никто не узнает – ладно, мне не обидно.

(Hermanos Gutiérrez – Amor Profundo)

Ранний закат. По дому я почти нагулялась, но случайно заглянула в очередную спальню и местный шкаф, где случайно отыскала кучу дорогого цветного ситца. Длинные полотна – не то платки, не то шарфы. Чуть позже я вспомнила: это называется «парео», и оно призвано защищать от солнца. Я отложила бы его прочь, но зачем-то решила посмотреть в окна, выходящие на внутренний двор.

И увидела бассейн. Лежаки с мягкими матрасами, стеклянные столики, бархатную, сверкающую на солнце воду. И вспыхнуло во мне нестерпимое желание позволить себе чуть-чуть роскоши. Идея сформировалась мгновенно: я сгребла одно «парео», сбежала по лестнице вниз, на кухне отправилась к холодильнику. Нет, не за оставшимися эклерами – ими я на сегодня наелась, – но за спиртным. Я сделаю коктейль, налью его в высокий стакан и полежу возле бассейна, будто я богатая. Как в кино. Полюбуюсь заходящим солнцем, теплым ветерком, может, даже опущу в воду ноги. Плавать мне не в чем, да и опасно высовываться: вдруг кто из соседей заметит? Лежаки скрыты плетеным ограждением, как и вся терраса, а вот бассейн просматривается. Когда мой взгляд наткнулся на виноград, я ощутила себя в раю. Да! Тарелка с фруктами, льдистый сок и алкоголь в стакане, плеск воды…

Смешивала безымянный напиток я из сока манго, стоящего в дверце, а также из содержимого бутылки, от которой пахло джином. Название на этикетке все равно оказалось незнакомым. Вышло отлично. Обнаружились в морозильнике и кубики льда.

И да, я наконец ощутила её – роскошь. Когда под попой мягкий матрас, когда воздух пахнет летом, цветами, водой, когда на языке терпкий привкус алкогольных пузырьков. Фил бы оценил. Пусть мне выскажут за гроздь винограда, пусть после выскажут за все что угодно, но это был час моего триумфа. Жизнь стала бархатной. На мне солнцезащитные очки, раздетое тело обвивает ситец, и кажется, так можно жить изо дня в день. Готовить эклеры, читать умные книги, радовать себя ездой по магазинам, а после вновь садиться у этого бассейна. Рай.

На какой-то момент мне показалось, что я снова в матрице. Что она вдруг увидела, чем порадовать меня, что воплотила все это в лучшем виде и теперь снова взирала на меня с нежным восторгом. Видишь? Это для тебя. И я чувствовала, что «для меня». Когда жизнь «для тебя», сердцу тепло, на душе лето. И все кажется мягким, сотканным из любви.

Еще глоток коктейля… Как волшебно колышет край платка ласковый бриз. Там, где заканчивались заборы поместий, начинались пологие холмы, поля на них. Как заплатки на ткани, как идеальное продолжение пейзажа, уходящее к горизонту. Я могла бы зависать здесь вечно.

К тому моменту, когда случилось непредвиденное, я успела выпить почти весь коктейль и основательно оголить виноградную ветку – по ту сторону бассейна раздались шаркающие шаги.

С лежака я поднялась, как солдат по звонку побудки, и наткнулась взглядом на старика в униформе рабочего.

– Доброго вечерка, мисс, – он отсалютовал мне шляпой. – Отдыхаете?

У меня внутри тренькала сирена: не нужно, чтобы меня кто-то здесь видел. Совсем-совсем-совсем. Но не могла же я сорваться в дом, опрокинув впопыхах столик, тарелку и стакан? Придется врать на ходу: я богата, я должна вести себя спокойно, снисходительно, как и все здесь.

«Не выдай себя, Мэй».

Дед тем временем обошел бассейн, приблизился к моему лежаку – я поднялась.

«Шел бы ты мимо, старик…»

– Я – Том, – шляпа приподнялась еще раз, – местный садовник. Прихожу сюда два раза в неделю. Простите, но я никогда вас прежде не видел.

Очки я, хоть этого требовал этикет, снимать не стала.

– Я гостья хозяев дома.

«Уходи…»

Но дед не уходил. Разрешалось ему беседовать с благородными особами, что ли? Может, он друг матери Эггерта?

– Издалека ли прибыли? Из большого города или из маленького?

– Из небольшого. Ненадолго, скоро уезжаю.

– Вон оно как. А я же здесь, понимаете, еще отвечаю за безопасность, так что вы мне мое любопытство простите. Должен следить, если в сад забираются чужие.

«Я не чужая, – хотелось рявкнуть мне совсем невежливо. – И проваливай уже».

Садовник щурился, глядя на меня подслеповатыми глазами. Мазнул взглядом по парео, по стакану на столике.

– А сами хозяева дома?

– Вернутся чуть позже. Уехали по делам.

– А вы к кому из них в гости прибыли?

Кажется, он меня проверял – мне не нравился этот диалог. И что значит «к кому?» – в доме живет несколько человек? Вроде бы только мать Эггерта. Сын по легенде «отсутствует».

– К Агнессе.

– А-а-а…

Не будь я эмпатом, решила бы, что дедушка успокоился, но на деле под благодушным простоватым видом он напрягся. И сильно. Я только что совершила ошибку, не знаю, какую именно. Может быть, здесь никто не называл Агнессу по имени, возможно, здесь к ней обращались «баронесса Эрдиган» или «ваша светлость», но точно не так фамильярно, как сделала это я. Судя по заиндевевшему нутру садовника, мать Эггерта ни для кого Агнессой не была. Дерьмо…

– Наслаждайтесь. И простите еще раз за беспокойство.

Извиняясь, он смотрел на мою Лейку, которую я забыла прикрыть. И зрения ему хватило, чтобы разглядеть на ней цифру девятнадцать. Я забыла ее прикрыть!

Дед шагал прочь, а мое сердце стучало, как у финалиста забега: «отсюда нужно уходить, валить ко всем чертям». В одном, судя по подозрительности, источаемой незнакомцем, я была уверена: сейчас садовник позвонит в местную полицию. И прибудет для обыска поместья машина.

«Черт… Сука… Мэй… Дался тебе этот бассейн, сидела бы в спальне…»

Поздно было кусать локти – нужно было давать деру.

(Power-Haus, Dmitriy Mityukhin – Dark Soul)

Я, конечно, в своей жизни часто торопилась в силу профессии. Но никогда еще не собиралась в такой спешке. Написать ли Агнессе записку? Извиниться ли за то, что взяла сок, вино и виноград? Если сделаю это, приехавшие сразу обнаружат между нами связь, возможно, я её подставлю. Никаких записок! Пусть думают, что в доме побывал вор… Ничего, однако, не украдено? Стоит ли взять? Нет, будет диссонанс в показаниях садовника: воровка бы не стала пить коктейль перед домом на лежаке – обо всем этом я думала, натягивая обратно кофту и спортивные штаны.

Как уйти? Входная дверь запирается изнутри или снаружи на ключ, через неё выходить нельзя. Это не склад Орина, усадьбу открытой не оставишь. Значит, через окно. Хорошо, что в уборной на первом этаже я приметила одно – оно невысоко над землей, его можно будет защелкнуть снаружи. Быстро… Быстро-быстро!

Думать о том, что я наделала и как буду выбираться, времени не хватало. Быстро в ванную, а-а-а, не тот поворот. Хорошо, когда дом большой – плохо, когда дом большой. Протискивалась наружу я после того, как оглядела окрестности. Пусты. Просочилась кошкой, стекла по стене. Раму хлопнула вниз – все, дом закрыт. Дальше по кустам, к забору…

Сколько времени им понадобится, чтобы прибыть? Немного, если дед сообщит, что у гостьи Лейнхарта, показывающая девятнадцать процентов. Умнее было бы сидеть внутри, разбираться с собственной болью, но иногда в жизни что-то хочется себе позволить, помимо «разборов». Зализывать раны можно и дома – здесь же хотелось «пожить». Хотя бы чуть-чуть. Это «чуть-чуть» стоило мне роковой встречи – я перебежала дорогу.

Поразительно, они приехали еще быстрее. Крытый фургон без опознавательных знаков, атлетически сложенные люди, форма не военная, чтобы не пугать местных. Проверка. Из машины вышло сразу шесть человек, командовал главный, с широким ремнем на талии. Лицо жесткое, нехорошее. И я вдруг с неприятной ясностью еще раз поняла, что Кирстаун – это не Дэйтон. Здесь закат горит слишком долго, везде светло. Заборы стоят слишком плотно друг к другу, через многие не перемахнуть. Ни закоулков, ни тупиков, ни даже высоких густых кустов. Ловушка в чистом виде, укрыться негде. А внутри прогоркло: вкус алкоголя стал вкусом вины и надвигающегося отчаяния.

Я понимала, что они будут шерстить округу тщательно и план «отсидеться где-нибудь поблизости, чтобы вернуться, когда полицейские уедут», был изначально провальным. В единственный найденный закоулок я нырнула как раз тогда, когда голова главного повернулась в мою сторону.

В своей жизни я не единожды вляпывалась в дерьмо, но еще никогда оно так сильно не пахло. Пробираться к низине сквозь чужие огороженные приусадебные участки было пыткой. Здесь не было тропок; жерди заборов слишком узкие, заостренные на концах. У некоторых по ограде шел ток – хорошо, что я ощущала его раньше, чем касалась пальцами железа. В любой момент хозяин дома, чью территорию я пересекала, мог поднять тревогу, панику, и тот фургон прибыл бы быстро. Все никак не темнело. Я впервые мысленно обозвала солнце «еб№чим». Любое место в Кирстауне просматривалось, как на ладони, – лафа для полиции. Когда со стороны дороги послышалось много голосов, когда взревел мотор, я упала в высокую траву.

В этой самой траве мне удалось дождаться, когда станет чуть темнее. И было принято решение добраться до той стороны низины, где снова горели огни, но уже других улиц. Сколько раз в жизни я замечала, что увидеть огни и добраться до них – совершенно разные понятия. Мой путь все никак не заканчивался.

«Я не знаю его адрес… Ни номера дома, ни номера телефона… Но знаю имя…»

Если повезет найти телефонную будку, а в ней справочник, у меня появится шанс связаться с Эггертом. Правда, ни одной монеты, даже самой мелкой. Мысль о том, что опять придется воровать, заставила мой рот скривиться.

Жаль, что не все пошло хорошо и гладко. Наверное, я, привыкшая к тому, что легко никогда не бывает, изначально ждала чего-то подобного. Откуда только чувство, что болото, в которое ступила моя нога, окажется жаднее и глубже?

Пыталось не поддаться панике сердце, но отчетливо пахло трясиной. Не снаружи, но внутри меня.

*****

В незнакомые мне кварталы, видно, далекие от центра, я выбралась, когда совсем стемнело. Улицы здесь были уже, дома сделались ниже, проще. Куда-то струйкой стекался разодетый в вечерние наряды молодняк – видимо, в клуб. Издалека звучала приглушенная музыка, метрах в ста виднелся конец живой очереди.

Я остановила вопросом первого, кто попался мне на пути, – парня нетрадиционной ориентации. Парень этот шагал так разнузданно, будто был накачан гелием или попросту не имел мозга, – судя по выражению лица, его ничто на этом свете не тяготило. Розовый костюм в блестках, обесцвеченные, хаотично уложенные волосы, мечтательное выражение голубых глаз, пухлогубая улыбка.

– Простите, где-то здесь имеется телефонная будка?

– Будка?! Вы что, милочка, будками мы перестали пользоваться еще три года назад, у всех мобилки, – из вычурного, украшенного стразами кармана появилась плоская трубка сотового. Незнакомец рассматривал меня со смесью любопытства и неприязни, особенно мой «наряд».

– Ладно, будки… А справочники телефонные остались? Можно ли найти номер человека по имени?

– Еще чего! – обесцвеченный картинно закатил глаза. – Щас бы каждый… (мудила – мне показалось, он хотел произнести именно это слово) …пройдоха находил бы меня по имени. Конечно, нет. Все базы закрыты, мы за приватность!

– А в сети?

Может, где-то поблизости есть интернет-кафе? Денег, конечно, нет, придется что-то придумать.

– И в сети тоже. Вы не местная, что ли? Здесь люди не любят, когда их беспокоят.

Я заметила. Сжала зубы, поняла, что мой «путь домой» будет сложным.

– Тогда как?

– Никак. И слава Богу! – взгляд голубых глаз переполз на мой висок и сделался уже вовсе неприязненным. – Вы знаете, что в «Лилии» ваше родимое пятно можно свести лазером? И недорого, между прочим…

Вот же козел. Чтобы не вдарить ему в глаз, я просто зашагала в противоположную от клуба сторону. Если затею драку, привлеку внимание, а врезать наглецу хотелось. Вот бы сейчас каждый гад рассуждал о моем родимом пятне. Между прочим, в Третьем никто не позволил бы себе подобного хамства, зная, что в ответ получит неприятную реакцию.

Ладно, первая неудача – это еще не проигранная партия. Я храбрилась, хотя внутри было стыло. Здесь всё было не так, как в Дэйтоне, все не такие. Казалось, никому нет до тебя дела, социум даже внутри Кирстауна жестко поделен на классы. И классификация тебя как личности зависела исключительно от размера кошелька и от того, во что ты одет. Кошелька у меня не было вовсе, одета я была плохо. Мой рюкзак в доме Эггерта.

«Кто любит помогать неимущим или попавшим в беду? – размышляла я на ходу, прикидывая дальнейший порядок действий. – Бабушки, конечно». Люди пенсионного возраста становятся более терпимыми, понимая, что жизнь длинна и трудна, что деньги решают не все. Что главное – душа. Не все, конечно, к подобным выводам приходят, но среди немногочисленных прохожих я выискивала глазами именно бабушку.

«Они доверчивы…»

Дошла до светлой двери – выхода из магазина с яркой вывеской над входом (магазин был продуктовым), – наткнулась на немолодую женщину с высокой прической.

«Сколько ей? Шестьдесят? Шестьдесят пять? Пойдет…» Одежда недорогая, но аккуратная.

– Простите, – обратилась негромко, кутаясь в кофту и капюшон, – вы мне не поможете?

«Что вам?» – брови на испещренном морщинами лице были, кажется, чем-то нарисованы. Брови-дуги. Вечно снисходительные. Задавая вопрос, я порами кожи предчувствовала негативный ответ.

– Мне нужно найти дом человека, к которому я приехала в гости. Я гуляла, заблудилась, квартал незнакомый…

– Вы приехали к подруге?

Вопрос меня удивил, сориентироваться я не успела и потому брякнула:

– К другу.

– К другу-мужчине? – моя челюсть успела лишь отвиснуть от оскорбленного тона. Но слова я вставить не успела, пожилая дама продолжила тоном, отлитым из металла: – Как можно ездить туда, не зная куда? Одной! К мужчине! О котором вы, похоже, ничего не знаете.

Я пыталась комкать слова из воздуха, придумывая достойный ответ, но не успевала.

– Какое поколение мы растим? Я говорила дочерям. Мы растим шлюх – вы яркий тому пример! Как зовут этого вашего…мужчину?

Последнее слово она выклюнула так едко, что, если бы попала им в Эггерта, у того на коже проплавилась бы дыра. Имя я называть не стала, конечно, – вредная старуха и спрашивала его не для того, чтобы мне помочь, а чтобы тоже оклеветать.

«Вот рухлядь…с раздутым самомнением. Еще мораль смеет читать…»

Теперь прочь я не шла, но уже бежала. Что за люди тут живут? Злость пузырилась на моих губах, хотелось высказать кошелке про ее же собственное поведение, хотелось, если честно, просто облить матом, но мне нельзя. Я должна быть тихой, незаметной, неприметной.

И я начала уставать.

Люди – как машины. Машины – как дорогие скользящие тени. Тени – это то, чем наполнены местные жители и их умы. Гнилой город. Красивый снаружи, но совершенно пустой. Здесь наличествовали люди – и здесь их не было. Куда мне податься? Куда опустить задницу, чтобы передохнула? Что работает до утра, где я смогу не привлекать слишком много внимания? Вокзал, конечно же, – ответ пришел сразу. Мне нужен он.

– Извините, – тормознула я незнакомого, спешащего и ушедшего в собственные мысли мужика. – Где мне найти вокзал?

– Что? – он, кажется, не сразу меня понял.

– Автобусы… Поезда… – Не хватало мне еще изъясняться на пальцах, как в старину иностранцы.

– А, Главная Станция… Перейдите на соседнюю улицу, сверните направо, а дальше прямо. Но далеко, километра четыре. Лучше на автобусе, но они уже не ходят.

Мужчина взглянул на часы и заторопился дальше, сорвался с места, будто соревновался с кем-то невидимым в быстроте ходьбы.

– Спасибо, – шепнула я чужой спине.

Заплатить за билет у меня не нашлось бы денег, даже если бы автобусы ходили. И рано они заканчивали движение по линиям, очень рано. Четыре километра? Придется осилить.

Сказать проще, чем сделать.

К тому времени, когда я достигла-таки цели – широкой лестницы, ведущей к главному освещенному входу, – мои пятки горели. В прямом смысле болели стопы, хотелось пить. Внутрь я затекла с толпой, которая в этот неурочный час все-таки обнаружилась. Куда люди ехали, откуда? К родственникам, на работу? Жили за городом?

Отыскав посреди дальнего зала ряд с пустыми сиденьями, я рухнула в то, которое по центру. Сначала дать отдых ногам и голове, передохнуть. После подумать про еду и воду, присмотреться, если придется, к тому, у кого плохо лежит кошелек. Жаль, если придется опять использовать эти навыки, но что поделать.

Кресла здесь были мягкими, не пластиковыми и не жесткими, как в Дэйтоне. Опустившись в такое пятой точкой, я выдохнула от неожиданного комфорта – меня будто обняли. Обитые подлокотники, идеальный подголовник – кажется, я нашла на пару часов постель. Глаза закрывались от неожиданно навалившейся усталости.

«Интересно, вернулся ли Эггерт с матерью? Встретят ли их у парадной люди из фургона?» Хотелось верить, что к этому моменту у Агнессы и ее сына будут на руках все доказательства, нужные им для того, чтобы игроки на поле сменили позиции.

«Пусть так будет», – пожелала я мысленно, замечая, что звуки сливаются в почти ровный убаюкивающий фон. Не мешал даже мягкий женский голос из радиоприемника, объявлявший прибытие и отбытие рейсов.

Мне нужно пересидеть. Дождаться, пока в городе уляжется паника. И еще новый план… С последним пока был полный провал.

Я сама не заметила, как голова моя свесилась вперед, как я начала клевать носом под шарканье шагов, разномастную речь, шорох колес дорожных чемоданов и короткую повторяющуюся мелодию, предвещавшую очередное объявление.

Уснула я, ощущая себя пустой оболочкой, мечтающей о мягкой кровати, кружке горячего чая. И руках Эггерта.

Я проснулась резко: сработала интуиция. Не сразу сумела разлепить глаза: гудела от переутомления голова. Кое-как сориентировавшись в пространстве, я принялась озираться, искать глазами источник тревоги. И нашла его: вдалеке людей проверяли некими сканерами. Их прикладывали к чужим шеям, считывали некую информацию, смотрели, горит ли зеленым экран.

«Что это? У жителей Первого встроены чипы? Что показывают датчики?»

Ясно было одно: до меня дойдут. Толпу шерстили с одной стороны от кресел и с другой, мне стало трудно дышать, будто на шею накинули удавку. Растерявшись от резкого пробуждения и смены ситуации, я не успела даже решить, какой из путей отходов выберу, понимала только, что, если будет нужно, я скакну на рельсы. И успела даже подняться, когда поняла, что дороги к отступлению уже отрезаны: с одной стороны ко мне приближался человек в форме без нашивок. И с другой тоже.

Они зажали меня в капкан до того, как я успела покинуть убежище. Сканер к моей шее прикладывать не стали – на роже у меня, что ли, было написано, что я не уроженка Кирстауна? Но приказали тихо и жестко, не рыпнешься:

– Мисс. Вы сейчас пройдете с нами.