Глава 12

(Shyloom feat. FJØRA – Take You Down)

– Как вы попали в Первый Район с Лейнхартой Третьего, на которой четырнадцать процентов?

Сидящий напротив меня по ту сторону стола человек спрашивал об этом уже не в первый раз.

– Не помню, – отвечала я снова и снова, – уснула пьяная у бара, проснулась здесь.

Он напоминал мне Эггерта. Чем-то. Может, цепким взглядом, может, непробиваемым спокойствием, может, терпеливостью. Накачанной фигурой? Его лицо меня не трогало – не те черты, которые я могла бы полюбить, – но что-то в ауре. И против воли из-за этого сходства он стал мне абстрактно симпатичен, хотя чувство было неуместно.

– Кто вам помог? Назовите имена.

Я рассматривала свои ногти, ощущая, что тону все глубже, что толща воды надо мной давно сомкнулась. Вопрос лишь в том, надолго ли хватит воздуха в легких.

– Как вы попали в Первый Район?

Он умел ходить по кругу, как шарманка, их так учили, я знала. Наверное, у этого были высшие баллы.

– Как вас зовут?

– Не помню. Провалы в памяти.

Чем меньше они знают, тем больше у меня времени, возможно, времени у Эггерта, если он каким-либо образом решит мне помочь. Слабая надежда, но она теплилась.

«Следователь» какое-то время молчал. После заговорил, и голос его был мягким, но укоризненным.

– Вы утверждаете, что уснули у бара в Третьем районе, находясь под действием алкоголя, а проснулись здесь?

– Да. Быть может, меня хотели продать в рабство. В местный публичный дом? Подсыпали что-то в стакан…

– Вы понимаете, что вся эта история звучит насквозь фальшиво?

Отвечать не имело смысла, и он продолжил.

– Если вы сейчас назовете нам детали своего попадания в Кирстаун: имена сообщников, путь, которым вы пробрались, – мы сумеем вам помочь. Переправим назад, и вас не посадят в тюрьму, как могли бы. Вы отделаетесь письменным выговором, возможно, небольшим денежным взысканием.

Хорошо, что я всегда умела чувствовать ложь, а ведь кто-то повелся бы. Звучало «сладко».

– Думаете, ваша история не звучит фальшиво?

Мы смотрели друг на друга, не мигая. Я предполагала, что однажды попаду за решетку. Не за столь крупное правонарушение, конечно, и где-нибудь в Дэйтоне. Где моему вызволению поспособствуют связи дяди и Бреда и накопления Фила. Там бы я чувствовала себя спокойно, почти непринужденно, зная, что, так или иначе, окажусь на свободе. Здесь пути к свободе были отрезаны столь прочно, что подступала паника. Я тонула в тревожных мыслях, как в черном непроглядном тумане, понимая лишь одно: никакой информации. Чем меньше у них данных, тем больше у меня шансов придумать, как быть. Хотя, будучи связанной невидимой веревкой по всем конечностям, скоро можно было забыть о любом трепыхании.

Я еще успею сдаться внутри. Но не сейчас.

– Как ваше имя?

– Забыла.

У мужчины была квадратная челюсть, но некрасивая: слишком сильно выступали углы. Не гармонично. И все более прохладным делался взгляд.

– Еще у вас повреждены отпечатки пальцев. Вы как-то можете это объяснить?

Я могла бы. Сказать, что несколько лет назад Орин «случайно» прикупил бобину с тонким шлифовальным покрытием. Вещь почти магическую, когда дело доходило до удаления эпидермиса. С этой задачей бобина справлялась лучше иных вещей. Можно было процесс совершать постепенно, удаляя лишь самый верхний слой кожи, не повреждая подушечку. Несколько сеансов – и готово. А месяц назад мы с Филом думали о том, чтобы впрячься в крупное дело, и потому об отпечатках позаботились. В дело не впряглись, – к лучшему, оно прогорело, – но рисунок на пальцах остался стертым. Это очень пригодилось теперь.

– Ожоги. – Я пожала плечами.

Чаще всего пальцы повреждаются в результате ожогов. Статистика.

– Термические?

– Ну да. Схватилась за горячую кастрюлю.

– Вот так?

Следователь довольно комично округлил ладони и растопырил пальцы, будто держал внутри отрубленную голову или мяч. Саркастично приподнял брови, молча вопрошая: «Вы прижали к кастрюле все пальцы без исключения? Сразу?»

– Да. Так.

Мой «покерфэйс» не читался: сказывалась усталость.

Пока меня допрашивали без нажима и особенного напора. Но я понимала, что это изменится. Все всегда начинают «ласково», а вот продолжают… О продолжении думать не хотелось.

– Как вас зовут?

– Девушка из Третьего Района.

Он напоминал мне питона. Я себе тоже.

– Из Вилвуда, Кнесса, Дэйтона?

– Просто из Третьего.

– Что ж, «Девушка из Третьего Района», вы понимаете, что ваши отпечатки восстановятся? Понадобится, конечно, время.

Конечно. От четырех недель до полугода.

– …но мы установим вашу личность раньше. Гораздо раньше. – Мужчина в форме помолчал. Он мне уже не нравился, чувство симпатии пропало. – Назовете имена тех, кто вам помогал?

– Нет.

Следователь причмокнул сокрушенно: он зря потерял время. Понял, что нужно было сразу начинать с методов жестче, но «поезд» ушел. Передернулись накачанные плечи. Прозвучал неприязненный голос:

– Уведите её.

*****

Меня не кормили. И мало поили. Но каждые два часа вызывали снова, по кругу задавали одни и те же вопросы: «Ваше имя? Имена сообщников? Как вы оказались в Кирстауне?» Я молчала. Смысла отвечать больше не было, как не имело смысла спорить, врать, хамить. Зачем тратить силы там, где можно их сохранить? Ко мне подсылали «злых» следователей и «добрых», один раз посадили напротив совсем еще юного мальчонку – их лучшего ученика? На что именно пытались надавить, я так и не поняла, братьев у меня не было, секретничать я с ними не любила. После обеда опять вытащили из камеры без окон и с единственной дверью; в этот раз на стул опустилась женщина. С темными, цепкими и злыми глазами. Еще до того, как она успела о чем-либо спросить, я задала вопрос ей:

– А вы бы хотели, чтобы разделение на Районы исчезло?

В её глазах мелькнули растерянность и испуг – всего на долю секунду и очень глубоко, скрытно, но я уловила.

– Чего именно вы боитесь? – усмехнулась я желчно. – Что таких, как я, приравняют к таким, как вы? А чем вы, собственно, лучше?

Ей не удалось более вытянуть из меня ни слова, хотя давила она умело. Угрожала, увещевала, пыталась умаслить.

Они – все эти люди – не учли одного: теперь я боролась за идею. В моей жизни впервые появилась цель, и пусть я не стану ее прямым исполнителем – станет Эггерт, – но однажды мир изменится. Это стоило молчания.

Всякий раз, возвращаясь в камеру, я лежала на узкой скамье, представляя новый Дэйтон. Светлый, солнечный, озеленившийся. Кадки с цветами, улыбчивые лица. Людям станет проще с солнечным светом, уйдет из сердец униженность, когда Третий Район перестанут называть Третьим. Никто более не будет низшим сортом, все будут едины, и мой регион получит новое имя. Хорошее, звучное. Откроются границы, станут повсеместно доступны дефицитные товары, и великие умы с «низов» будут работать над открытиями совместно с учеными Кирстауна.

Когда меня не допрашивали и в душу не лезли, мне вспоминался Эггерт. Те светлые, чуткие моменты, когда он поддерживал меня в лабиринте, когда учил не бояться, когда собственными волшебными руками помогал расслабляться. Когда его невероятно притягательные губы в шаговой доступности и полном моем распоряжении – сейчас память выкинула лишнее. До. После. Оставила только то, что просочилось внутрь нежностью. Как я мыла ему голову в лохани, как сидела на его коленях, говорила ему, что не оставлю даже слепого. Я не обманывала тогда. Не важно, что было или не было ложью, – сейчас важно было держаться. Хорошие мысли укрепляли внутренний щит; нутром я чуяла, что это пригодится.

Думалось и об Орине. Он меня потерял, наверное, он скучал. Он был моим единственным братом не по крови, но по духу, он был моим другом.

«Станет светло. И мама начнет рисовать…» – хотелось в это верить.

Прошли почти сутки; я спала урывками. И, несмотря на попытки храбриться, чувствовала, как теряю внутренний запал. Тюрьма ломает. К тому же близился момент, когда от мягких методов дознаватели перейдут к жестким.

Когда это случится? Утром?

В камере были холодные стены и плохо пахло, потому что нужник представлял собой дыру в углу. Смывать испражнения было нечем, вода отсутствовала.

Моя Лейка, кажется, пыталась храбриться тоже, она помогала мне, как могла, удерживая цифру в двенадцать процентов последние несколько часов.

Я скучала по солнцу. По свежему воздуху, по ощущению свободы.

(Power-Haus, Christian Reindl – To the Light)

Ночь я провела как на иголках. Ворочаясь, рискуя то и дело соскользнуть с узкого спального места на пол. Все более тухлым и мрачным становилось настроение, металл внутри меня неотвратимо покрывался коррозией. Никто не желает находиться в замкнутом пространстве долго, никто не мечтает провести в нем, лишенный даже малостей, всю жизнь. А у молчащей меня, кажется, был только один путь – не к свету. Во тьму. Но себе я не изменю.

Стало совсем боязно и хрупко, когда утром звякнул тяжелый засов. Мне не принесли ни еды, ни воды, но приказали подниматься. Ясно: началось. Они решили, что пытались достаточно, что зря потратили время, что более не стоит играть со мной словами, лживыми обещаниями.

Пришло время не угроз даже – пришло время боли, и мне впервые стало страшно. Вспомнилось, что я не боец, не великий воин, я обычная девчонка, которая соскучилась по матери и отцу, по дому. Нужно было выбросить тот ключ, вообще его не касаться – Филин был прав. Но не ключ был проклят, а цепочка действий, каждый шаг в которой выбирала я сама. Он привел меня сюда, в тюрьму Кирстауна. Здесь я осталась один на один сама с собой, без помощи и почти без надежды. Думать о том, долго ли я продержусь, когда начнут пытать, не хотелось. Я не мечтала о подобной судьбе, но, заговори я сейчас, сдай Эггерта с потрохами, уже ничего не изменится. Не для меня точно.

Тесная узкая камера, чуть шире моей. Светильник под потолком на цепи. И с одной стороны вместо стены смотровое окно. Вероятно, в нужные моменты оно становилось тонированным или зеркальным, но сейчас просвечивало. Я видела белые стены, деревянный стол, бумаги на нем – место для тех, кто решает судьбу таких, как я.

Мои руки приковали с одной и другой стороны к крюкам в стене. Наверное, я впервые пожалела, что под моими зубными коронками (которых тоже не было) не запрятана капсула с ядом. Сложно сказать, воспользовалась бы я ей теперь, но желание сделать это возникло. Страх пугает, страх погружает в панику. Предвкушение плохого уже само по себе ужасно.

Меня оставили висеть. Кабинет по ту сторону окна пустовал.

Во рту было вязко, организм нуждался в воде, сознание не хотело работать. Шли минуты тишины, приковавший меня человек вышел, затекали руки. Ожидание – пытка перед пыткой. Я уже не ощущала себя сильной, мне отчаянно хотелось домой.

Наверное, я погрузилась в некое подобие безмыслия или даже, несмотря на неудобное положение, в дрему. Очень беспокойную, похожую на нервный сон, – организм теперь использовал любую секунду, чтобы подкопить силы. Чувствовал, что стресс продлится долго. Мои веки вздрогнули, когда одновременно случились две вещи: вернулся тот, кто приковывал меня, – молчаливый мужик с сумрачным лицом и большими кулаками, – а еще распахнулась дверь, ведущая в кабинет за стеклом. Вошли двое. Один в белоснежной форме при погонах – некая большая шишка, – в фуражке, с рядом квадратных «медалек» на груди за заслуги перед отечеством.

– Вот задержанная, – вещал мой первый следователь – тот, чувства к которому сползли по моим внутренним отметкам с «симпатичного» на «заурядный», а после и вовсе на «отвратительный». – Отвечать на вопросы она не желает, имя не называет. Собственно, вообще на контакт не идет, упирается. Личность пока устанавливаем, отпечатки пальцев повреждены. Генерал Эрдиган, вы же понимаете, как важно нам выяснить, где появилась прореха в системе безопасности?

Следователь перед человеком в форме откровенно пресмыкался, даже тушевался.

«Генерал… Эрдиган…?» – кажется, до меня только что дошел смысл слов, и я вгляделась в лицо под фуражкой.

Эггерт… Это был Эггерт.

Генерал?

Генерал?!

Конечно. Все детали вдруг сошлись: его манера, осанка, привычка обращаться с людьми, командовать. Только теперь я поняла, что ему безупречно идут козырек, форма: они с жесткими чертами его лица, с серыми раскосыми спокойными глазами составляют единое нерушимое целое.

«Значит, он восстановил должность, имя, у него все получилось! – радостно стукнуло сердце. – Значит, я здесь не одна, в этом лагере волков». Конечно, я постаралась сделать так, чтобы выражение моего лица не трепыхнулось, чтобы глаза не заблестели при виде знакомой фигуры. Получилось ли? Наверное, получилось.

И все же… На несколько долгих секунд мой мир сузился до наших, направленных друг на друга, взглядов. Как же ему идет форма, как безупречно на нем сидит. Правда, выражение лица равнодушное, но он умеет притворяться, он отлично играет роли, он всегда умело прячет настоящие чувства.

Эггерт… Даже сталь от наручников стала мягче, стены камеры потеплели.

– Да, понимаю.

– Поэтому я вынужден спросить: даете ли вы свое согласие на проведение допроса без протокола?

Допроса без протокола? Это когда законы больше не властны? Когда человека бьют сутками напролет, не позволяя провалиться в бессознательное состояние? Конечно, Эггерт такого не допустит. Сейчас он выдаст следаку весомую причину, почему «именно сейчас этого делать не стоит». Весомую или косвенно-весомую. Ему, генералу, не смогут перечить.

Ведь да? Ведь да?

Безучастное лицо, прохладный взгляд. Раскосые спокойные глаза, равнодушные, как зеркало.

И явилась следом ледянящая душу мысль: «Ему выгодно, чтобы меня здесь замучили. Он получил свое, свидетели ему ни к чему. Для чего компрометировать свое восстановленное положение, заниматься подготовкой документов «переезда» для некой личности из Третьего Района? И деньги за два дома можно не платить…»

Он не даст согласия на это. Он не даст.

Он не даст…

– Да. Проводите.

Эти два слова ударили меня концами электрического провода. Как будто из ниоткуда прилетела невидимая рука, заранее нанесшая фатальный апперкот.

«С таким талантом можно укладывать штабелями женщин…»

«Или допрашивать…»

Все смыслы сложились иначе.

Он только что дал согласие на то, чтобы меня пытали.

(Evanescence – Even In Death 2016 Version)

Спина в белой форме – Эггерт уходил. Он просто уходил. Хотела бы я, чтобы моя внутренняя часть, моя безоружная и беззащитная Кристина, на это не смотрела, чтобы она никогда этой картины не видела, но ее взгляд, как и мой, был направлен на Эггерта. Она все видела. Мы, кажется, впервые объединились в своей пустоте.

Махнул рукой – «начинай» – следак. Он вышел тоже; тот, кто стоял со мной рядом, занес руку, и первый удар по ребрам показался мне сокрушительным. Он вышиб из меня воздух, способность соображать…

– Итак, как тебя зовут? – равнодушный голос. – Мои вопросы ты уже знаешь…

Следом меня обожгло чем-то, похожим на электрошок, – я автоматически поставила отвод боли вовне, раньше не знала, что так можно делать. Дышать без хрипов стало можно, но ситуацию это не исправляло. Вместо того чтобы концентрироваться на человеке, готовившем для меня новый удар, я нырнула в себя полностью.

Наш с Кристиной бункер. То место, которое мы вместе держали от защиты стихий. Сюда я собиралась спуститься позже, чтобы поговорить о чувствах к Эггерту, но больше это не имело смысла. Стеклянный кокон уже покрылся трещинами, он не выдерживал. Место, где я сейчас находилась, было местом удерживания энергии – центром Лейки.

Больше с Кристиной мы не говорили, мы впервые понимали друг друга без слов. Мы сдадим защиту добровольно, мы откроем люки в полу, и нас затопит боль этой жизни, разочарование. Оказывается, смыслы терять очень больно.

– Говори… Слышишь? Говори… – тот, кто находился снаружи, ударил меня по лицу. Взвизгнул болью мозг, его пронзило прутом – до нас боль почти не дотянулась, я выводила ее, как дым, через трубу на крышу. Телу это, увы, не помогало.

Странно, но мне некого было оставлять за спиной, хорошо, что я не успела родить детей.

«Родители?» – воображаемая Кристина взглянула на меня печально.

«Орин скажет им, что я разбогатела… Уехала в хорошие места».

Мы так договорились с ним. О том, что, если я однажды не вернусь, он выдаст моим родителям легенду о моем состоявшемся будущем. Они, конечно, будут печалиться от того, что я не навещаю их, но будут и радоваться. Пусть.

Пусто. Все больше трещин на куполе.

Какие слова прощания можно найти для себя? Никаких.

Кроме «Я тут. Я с тобой» и «Извини».

Она на меня не злилась. Она, как и я, старалась держать оборону, чтобы не слиться раньше времени, не спечься под гнетом обстоятельств.

Выдавать кого-то бесполезно, имена не помогут. Даже если я кану в небытие как личность, чье имя не запомнит история, пусть он – беспощадный Эггерт, идущий по головам, – завершит начатое. И хотя бы ребенок Фила увидит солнце. Может, мои мать с отцом.

Я предавала в этой жизни сама. Я не удивилась, когда это случилось со мной, просто потеряла цель существования. Оборвались вдруг ниточки, ведущие к смыслам, к чему-то хорошему.

– Крепкая? И не таких кололи… – Мужчина снаружи злился: он бил напрасно.

Страшно было уходить в пустоту, но еще страшнее было оставаться извне. Меня будут мучить, меня сломают всеми возможными методами – мы обе этого не хотели. Я не герой, я никогда им не стану, я просто девчонка.

У нас была примерно минута, мы это знали. Болело сердце, оно перестало держать удары судьбы. Страшно, очень страшно.

Я посмотрела на Кристину – купол все равно раскрошится. Кивнула ей. Она кивнула мне. Синхронно мы потянулись к двум воображаемым люкам на полу и принялись откручивать вентили. Мое нутро – как батискаф, оно на плаву, пока есть проценты в Лейке, пока есть кислород. Если запустить внутрь воду напополам с отчаянием, с разочарованием, мы затонем. Что ж, пришла пора…

Сливайся, Лейка, сливайся до нуля.

Больше держаться незачем.

Внутрь центральной сферы хлынула чернота, боль агонии, раздирающий страх. Последний страх в жизни. Я прижалась к мысленной Кристине, она обняла меня в ответ крепко-крепко.

Так мы и затонем.

Человек снаружи, наверное, не рассчитал очередной удар…

Потому что он лишил меня сознания – я безвольно повисла на крюках.

*****

Может, тот, кто вел «допрос без протокола», решил сделать паузу.

Я снова лежала на лавке в камере, у меня все болело. Я не могла ни нормально вдохнуть, ни пошевелиться. Мне впервые в жизни ничего не хотелось, только провалиться подальше, чтобы уже не достали. И я не слышала внутреннюю Кристину – она захлебнулась? Ее больше со мной не было.

Где ты? Где…

Когда в очередной раз открылась дверь камеры, я почувствовала, как по моим щекам катятся слезы, жгучие, как кислота.

«Не трогайте», – хотелось прошипеть мне, но не вышло сделать даже этого.

Двое перекладывали меня с лавки на…носилки? Каталку, как выяснилось. Прикрыли вместе с лицом чем-то темным, шуршащим, повезли… Каждая выбоина на полу, каждая трещина отзывалась в моем теле агонией: способность отводить боль закончилась, села внутренняя батарея. Наверное, мучители продолжат издеваться в лазарете. Там больше возможностей, инструментов…

– Молчи, не шевелись, – приказал мне кто-то сдавленным шепотом. – Ни звука.

Ехали мы бесконечно долго, мне мерещилось, что под плотной тканью я задыхаюсь. Лазарет не может находиться так далеко.

Спустя множество поворотов и патрулей, не задавших ни единого вопроса, каталка с грохотом заехала в некий отсек – дрогнул матрас, сложились ножки. С лязгом закрылись железные двери.

Машина.

Машина? Завелся мотор, салон задрожал. Двое так и сидели от меня по бокам. Медики? Медики скорой? Подставные лица?

«Эггерт?» – вдруг захотелось прошептать мне. Я даже протянула руку, чтобы нащупать его пальцы, коснуться живительного тепла.

– Эггерт?

С меня наконец сдернули завесу. Машина выруливала на шоссе. В салоне темно, почти ничего не видно, кроме силуэтов.

«Это не его руки… – поняла я отчетливо, – не его силуэт…»

Эггерта тут не было.