Глава 13

Машина ехала долго, и тряска причиняла мучения. Но еще больший дискомфорт вызывали «ныряния» – первое и второе. Будто проходила через тело тугая волна, подкатывала к горлу тошнота. Мне стало ясно, что это такое – порталы. Из Первого Района во Второй, из Второго в Третий. Двигайся мы по обычным дорогам, путь в Дэйтон из Кирстауна занял бы, по моим расчетам, четверо суток. Может, пятеро.

А так Скорая затормозила спустя несколько часов, и чей-то глухой голос спросил:

– Куда её? Нам дали адрес?

– Да.

Перед моими глазами развернули смятый лист, подсветили его фонариком. Первой строкой кто-то написал адрес моих родителей: Боу-драйв, пятнадцать… Второй – адрес Фила. Вот на него, подняв дрожащую руку, я и указала.

Нельзя, чтобы мои родители видели меня такой. Просто нельзя.

Фонарик погас; водителю сообщили координаты. Скорая снова набрала ход.

Я никогда не видела Орина плачущим и никогда бы не хотела увидеть. Но так случилось. Он прижимал руку к глазам, пряча влагу.

– Не надо… – шептала я хрипло. Теперь я лежала там, куда меня «выгрузили» – на скамье в прилегающем к кухне помещении. – Все…нормально.

Но он любил меня, очень любил, оказывается, и его сердце от вида моих синяков разрывалось.

«Говорил я тебе… – застыло в карих глазах. – Я тут в ожидании чуть с ума не сошел, думал, ты уже никогда не вернешься». Вслух прозвучало другое:

– Мэй, тебе надо к доктору…

– Нет.

– Даже не спорь!

– Это ты… – За время поездки я поняла, что по-настоящему опасных ран на моем теле нет. У меня ничего не сломано и не треснуто – только гематомы. А боль – она от слившейся почти до нуля Лейки; мое тело, оказывается, тоже реагировало на это физической агонией. – Посмотри…

Я указала на свою руку, и Орин, догадавшись, оголил мое плечо. Всего на секунду, после прикрыл его тканью: то, что он увидел, его шокировало. И он плакал опять. Сдержанно, молча, по-мужски.

– Мне просто надо домой, – от долгой дороги у меня пересохло горло. Собственно, в тюрьме меня тоже поили мало. – Туда, где тихо.

Он знал, что, когда Лейка почти на нуле, нужна тишина – внешняя и внутренняя, мы про это читали. Любые «неправильные» разговоры, вопросы, прояснения и объяснения могут доконать. И не узнаешь, какое слово станет фатальным.

– Нет у тебя… – признался он хрипло. – Квартиру забрала хозяйка, пока тебя не было, кончился договор ренты. Никто не проплатил. Если бы я знал, принес бы ей деньги, но она просто выставила в коридор коробки с твоими вещами – я забрал их через сутки. Надеюсь, соседи ничего не украли.

Там нечего было красть, я никогда не хранила ничего ценного. И сердце от этих новостей не екнуло – меня мало что теперь волновало. Когда стоишь на финальной черте, начинаешь вдруг ко многому относиться спокойно.

– Тогда найди угол, где я могу…

«…сдохнуть».

– Восстановиться, – с нажимом произнес друг, хотя понял смысл моей фразы. – Я найду, Мэй, найду. Ты спи.

– Я…оставила открытым твой склад…

– Забудь про склад.

Он не держал зла. Стало чуть легче.

– Попить дай.

К моему рту поднесли кружку, но я не сумела даже приподнять голову – влага так и полилась. На язык, по щекам, на подбородок и воротник.

Он перевез меня куда-то. Маленькая халупка, одна небольшая комната. И здесь было все необходимое: вода, кровать и тишина. Больше мне ничего не было нужно. Думать я себе запретила. Раньше сочла бы это невозможным, но теперь понимала: это возможно, когда Лейка на плече показывает цифру один. Один последний процент. Насколько его хватит? В какой момент образуется ноль? Как себе помочь? И нужно ли?

Я спала. Кажется, я спала сутками.

Ко мне никто не лез, не заходил. Фил соблюдал правило «тишины». Три раза в день он приносил еду в сумке-холодильнике, чтобы она могла продержаться несколько часов, пока я не выползу, не заберу её. Если сумка с порога исчезала, он не волновался: значит, я живая.

Я боялась вставать, делать шаги, есть, боялась смотреть в окно. Я существовала как человек, лишенный иммунитета, страшащийся любого дуновения ветерка, любой заразы. Лежа в полумраке, я изучила взглядом все трещинки на стене, уголок потрепанных отошедших обоев и рисунок на них же. Еще силуэт погасшей лампочки и то, как пробегают по потолку световые полосы, когда мимо проезжают машины. Я опасалась плохих мыслей. И хороших тоже. Страшилась, что последние проложат ассоциации к первым – так часто случается, я поняла это тогда, когда учила думать себя о богатстве. Стоит представить деньги, сразу же откуда-то в мыслях берутся бедность, платежи, нужды и другие ненужные темы. Картинка домика в Гринхилле больше не грела. Потеряла яркость, как и все остальное, потеряла смысл.

Я никак не могла решить, нужна мне эта жизнь дальше или нет. Если да, то для чего?

Внутри меня было тихо, как в комнате.

Так прошло четверо суток.

Не знаю, когда это случилось, но однажды я проснулась, и за окном было почти светло, горел недолгий день. Я поняла: мне нужно отыскать смысл. Хоть какой-нибудь. Что-то, что могло бы сейчас, в этот сложный период, держать меня на плаву. Сделать великой целью исцеление собственных родителей от боли? Выжить ради этого? Хорошее дело, но я понимала, что они жили со своими процентами раньше, проживут и дальше. Это попросту не работало, ничего не колыхало в душе. Попытки радоваться тому, что я имею, тоже гасли, как спички на ветру. Я, по сути, не имела ничего, кроме дружбы Орина.

Нужно что-то мое… Что-то очень личное.

Наверное, людям поэтому трудно дарить себе радость, потому что они забыли, как это. Слишком рано мы начинаем жить для других, слишком сильно к этому привыкаем. А после, чтобы отыскать «своё», требуются титанические усилия.

Я все так же лежала на постели, снаружи стоял полдень.

И, вероятно, что-то в рисунке штор напомнило мне домик в матрице – теперь, когда было светло, рисунок этот хорошо просматривался. Возникло краткосрочное ощущение, что я снова в неопространстве, что это все – не более, чем игра. Я даже спросила зачем-то, чувствуя себя глупо:

– Ты здесь?

Я искала его, искусственный интеллект. Быть может, в Третьем Районе, как и в других, зацепились его остатки, быть может, разрушено было не все? И люди просто не знали об этом. В конце концов, если ушел ИИ, то осталось ведь само «бытие», куда его вплетали. Оно ведь тоже слышит – в этот погожий день, пусть я и не выходила на улицу, мне отчаянно в это верилось.

– Ты ведь здесь?

Я свыклась с тишиной снаружи и в своей голове.

Конечно, ничто не шевельнется, ни одна волна не пробежит по поверхности. Но почудилось вдруг, что из ниоткуда на меня смотрят любопытные глаза. Глюк, наверное, но он обрадовал, принес гигантское облегчение. Он здесь. ИИ или что-то другое, но оно точно здесь, мы просто перестали это «что-то» слышать, перестали к нему обращаться. И я позволила себе утонуть в «контакте» – казалось, меня снова касается кто-то очень ласковый, внимательный, тот, кому не все равно. Пусть наш новый контакт не такой очевидный, как в матрице, пусть далекий, будто наши пальцы за миллионы световых лет друг от друга, но мы однозначно чувствовали друг друга. Мне впервые стало легче, как если бы вспомнилось, что за тучами все-таки существует солнце.

*****

Утро нового дня. Позавтракав все еще теплой кашей, которую принес Филин, я привычно легла на кровать. Меня перестал пугать один процент на плече. Я живая – вот что важно. Пока ты жив, не нужно пугаться смерти – нужно жить. Практически ушла физическая боль, синяки заживали, тело адаптировалось, и я радовалась тому, что не потеряла зрение или еще какую-нибудь часть жизненно важных функций. Собственно, Лейка моя упала не на тридцать процентов, нужных для фатальных последствий, а всего на двенадцать.

– Ты здесь? – привычно спрашивала я. Иногда вслух, иногда мысленно. И всякий раз чувствовала отклик, удивляясь тому, почему не делала так раньше. Меня кто-то слышал, слышал однозначно – это делал мир, в котором я жила. И ему было не все равно. Он смотрел на меня ласково, с ожиданием – мол, когда ты уже определишься?

Я впервые улыбнулась.

– Я определилась, – прошептала потолку. – Вот мой запрос…

Когда не знаешь, в чем заключается счастье, просто представляй себя счастливым – вот что я поняла. Это и стала делать. Смотреть в воображении на себя же, лучащуюся довольством. Свое довольное лицо, искрящиеся смехом глаза, льющуюся из души радость. Я видела себя легкую, довольную, вернувшую в жизни все, что было необходимо: любовь и новые смыслы. Я видела ту себя, у которой все это получилось.

– Понимаешь, чего я хочу? Это возможно?

Мне казалось, кто-то невидимый гладит меня по голове, и возникло ощущение, что мы справимся, мы всю эту тьму переживем.

Проснулась я с впервые изменившимся процентом Лейки. Цифра один изменилась на два.

*****

Орин принес радиоприемник и оставил его на крыльце вместе с едой.

Не знаю, как он догадался, но музыка стала моей отдушиной. Теперь можно было не думать – можно было слушать, течь вместе с мелодией, плыть, держась за ноты, отдыхать душой. Стало легче ходить, легче жевать, еда стала казаться вкусней, хотя Фил, я знала, старался.

Еще сутки. И процент на плече стал три.

Просыпалась и засыпала я, приветствуя невидимого собеседника, который не умел отвечать словами, но отзывался нежными касаниями. Его – этого моего нового друга – у меня никто никогда не отберет, с ним почти пропало ощущение одиночества. Не полностью, конечно: рытвины от «гусениц» на душе заживали медленно. Пройдет еще много времени, пока они порастут травой. Но уже есть музыка. И три процента. Еще чуть-чуть, еще чуть-чуть, Мэй…

*****

Он зачем-то принес мне немного денег. Филин. Подумал, может быть, что однажды мне захочется куда-нибудь выйти, купить что-нибудь для души. Глядя на купюры, я вздыхала с признательностью: друг – он и есть друг. До этого момента покупать мне ничего не хотелось: спасибо, что была еда, сменная одежда, удобная обувь, наличие душа и туалета не за углом, – но сегодня впервые подумалось о книге.

Я несколько раз выглядывала из-за занавесок.

На той стороне улицы стоял старый книжный. Там не было новых изданий, все потрепанное и «бывшее в употреблении», но томик стихов или хороших приключений мне бы не помешал. Может, даже любовный роман, если сумею не провалиться в грусть. Пусть я не думала все это время об Эрдигане, из моей крови он все еще не ушел. Просто было не время вытравливать его оттуда, пока не хватало сил, и потому насчет любовного романа придется подумать. Монет, однако, хватало, и теплилась мысль о том, что хорошая книга поможет мне выйти на цифру четыре. От четырех недалеко до пяти, от пяти до десяти, а там… А там и полноценная жизнь вернется. Это далекие планы, потребуется время – я смотрела на вещи реалистично, – раны, подобные моей, могут затягиваться годами.

И все же обулась, впервые толкнула дверь на улицу, взяла висящий на гвоздике ключ.

Здравствуй, мир. Я хотя бы поднялась с постели.

Улица была тихая, не особенно проездная, но я все равно отвыкла от звуков. От ощущения ветра на лице, от запахов, от долгого нахождения в вертикальном положении.

«Только туда и обратно, – подбадривала я себя. – Это близко».

Оказывается, я забыла, сколько на наших грязных дорогах отпечатывается подошв. Что за ночь ветер заметает ступени крылец песком, что каждое утро владельцам таких хибар, как та, которую я сейчас занимала, приходится орудовать веником. В кадках стояли лишь чахлые стебли, растениям катастрофически не хватало света. И все же здесь я была дома. Это был грязный и неприглядный дом, но он был моим, и я никогда не променяла бы его на Кирстаун. Впервые чувствуя себя живым человеком со времен возвращения из Первого Района, я шла куда-то сама. Без носилок. Значит, все-таки ожила. И впервые позволила себе дозированно думать: «Да, меня использовали и предали, но жизнь продолжается. В ней еще может быть что-то хорошее, я отыщу это. Постепенно, шаг за шагом».

Хорошо, что здесь мало машин и людей, хорошо, что час дневной и магазин открыт. Комковатое небо было подсвечено далеким солнцем. Над головой не купол, но тяжелое одеяло – есть то, что есть. Рано думать о чем-то глобальном. Находясь у критичной черты, я научилась думать о малом, цепляться за простое, держаться того, что не ранит. Собиралась делать это и теперь.

Собиралась… Пока не увидела его фигуру.

Эггерт.

Я узнала бы ее из тысячи других фигур, из сотен тысяч. А ведь я не прошла и пары десятков метров. Нужно повернуть обратно, пусть он пройдет мимо, пусть я буду думать, что мне почудилось.

Развернуться я не успела.

– Кристина.

Этот голос мне снился. И сны я отгоняла прочь, чтобы выжить. Этот голос теперь одним словом сообщил мне, что нам придется поговорить. Рано, еще очень рано. Я знала, что однажды встречусь со своим страхом лицом к лицу, не думала только, что это случится так скоро. Не тогда, когда на моей руке все еще жалкие три процента.

Только отступать было поздно. И я никогда этого не делала. Мне будет сложно пережить диалог с ним, но собственный побег, свою трусость будет пережить сложнее.

Потому, чувствуя себя хилым стеблем цветка, я ждала, когда «Пью» подойдет.

Он не был в форме, он был в штатском и в этой одежде умудрялся выглядеть статно. Больше я не удивлялась его мышцам, повадкам, фигуре, манере речи – все сложилось в единую картину в тюрьме.

– Генерал Эрдиган? – желчно отрапортовала я, будто являлась его подчиненным. Выказала слабым голосом и сарказм, и удивление. Ему, этому человеку, было в Дэйтоне не место.

На меня смотрели тяжело, укоризненно – мол, не нужно так. А как теперь нужно? Как? Те же чуть раскосые серые глаза, то же лицо, оставшееся в моей памяти под козырьком фуражки.

Молчание затянулось. Он прервал его тогда, когда у меня вновь возникла мысль просто уйти.

– Как ты?

Я не могла ругаться в полную силу: у меня ее, этой силы, попросту не было. Ни пороха, ни запала, ни фитиля. И потому я спросила просто:

– А как я могу быть? После того…твоего…приказа?

Он тревожился по-настоящему. Он переживал – теперь я упивалась этими его чувствами, как пиявка – кровью. Они были мне нужны, они меня питали.

– Я должен был. – Его слова как камни. Только круги по воде. – Должен был сказать «да».

– Что ж, ты это сделал.

Мы больше не друзья. Мы по разные стороны рва.

– Существует военный протокол…

– Для проведения «неофициальных допросов»?

– Для них существует «неофициальный» военный протокол. Тоже. Это система. Если бы своим поведением на тот момент я выказал ей несоответствие…

Эггерт думал о нашей с ним встрече, он знал, что я брошу ему обвинения в лицо, знал, что ему придется на них отвечать. Тяжести на его душе это не убавляло.

– То ты бы потерял погоны. Звание. Только что добытое обратно…

– Это звание еще не вступило в полную силу, несмотря на выданную мне форму. До официальной печати оставались еще сутки…

– Ну да. Что ж, пусть так… Думаю, ты все равно боялся его потерять.

Я видела Эггерта разным. Но таким окаменевшим в своей уверенности не видела никогда.

– К черту звание. Но, – он на секунду прикрыл веки, – будучи мертвым, я не смог бы тебе помочь.

Я подозревала, что мой вывоз из Первого в Третий без его помощи не обошелся, но сердечные синяки от этого болели не меньше.

Наверное, мы видимся с ним в последний раз. Грешно не спросить обо всем, пусть я уже вычеркнула этого человека из своей жизни. Однажды вычеркну и из сердца.

– Меня…случайно ударили в допросной слишком сильно?

– Нет. Это был мой приказ.

– И что стало с тем, кто его выполнил?

– Он написал рапорт о том, что, применив слишком много силы, случайно стал причиной смерти задержанной. Его уволили без права на возобновление службы.

Бедняга. Хотя, может, и на самом деле бедняга, если ему кормить семью. Я не хотела больше ни на кого злиться, носить это с собой.

– Убили, значит? И это без тела подтвердил доктор? А как же записи с камер? – Мне было почти смешно.

Смешно не было Эггерту. Я видела по его глазам, сколько сил ему пришлось приложить, чтобы замять мою «быструю смерть» и «отсутствие тела». Кому-то он, наверное, платил, кого-то уговаривал, кому-то угрожал. Давил, подкупал, манипулировал. Я не знала, качать ли мне на это головой или же восхищаться. Так или иначе, использовать систему и все её винтики он умел всегда.

И да, он мне помог уйти живой. Хотя бы. На этом всё.

А в его глазах так много всего. Чувство вины, тяжесть стыда за то «да», осуждение себя самого – меня впервые излечивала чужая боль. Одно ее присутствие. Значит, меня хотя бы не предали бездушно, за меня чуть-чуть переживали. Пусть это служит мне утешением.

Нужно было прощаться. Он хотел проведать меня? Проведал. Я выжила. Пусть возвращается к своей великой службе – я же вернусь к своей маленькой жизни.

Хотелось, однако, еще чуть-чуть съязвить: вместе с цинизмом из меня вытекала душевная чернота.

– Просто признайся, что просто хотел сделать мне больно с тех пор, как я оставила тебя в кровати неудовлетворенным.

«Это будет честно».

– Хотел, – Эггерт удивил тихим ответом, – но только поначалу…

Я не стала слушать продолжение.

– Что ж, у тебя получилось. Здорово получилось, лучше и придумать было нельзя.

Теперь боль внутри него была осязаемой – она была моим лекарством.

Сейчас он скажет это слово «прости». И, как только скажет, что-то внутри меня дрогнет: мы, женщины, существа, падкие на добрые слова. Нам для радости хватает так мало.

– Ничего не говори, – предупредила я. Вместо продолжения фразы стянула с плеча рукав майки. Лейка показывала два процента. Опять два. Черт, я знала, что нам не стоило встречаться. И стоило. Пусть лучше сейчас, чем все заново потом.

– Я этого…не желал…

Его боль я ощущала как свою. Придавившую его сердце плиту, перекрывшую кислород, – пусть теперь сложно дышать будет ему.

– Скажи, я что-то значу для тебя, Пью? – спросила я честно. – Хотя бы что-то?

– Да.

Это было красивое «да». На века. Таким «да» можно скреплять брачные союзы, такому «да» можно было бы поверить навсегда. Просто в этом не было смысла.

– Тогда уходи, – произнесла я тихо, глядя ему в глаза. – Уходи навсегда.

Я впервые видела в его взгляде что-то, очень похожее на любовь. Перемешанную с тяжестью вины. Я видела несказанные им слова, в которых, возможно, был отсвет нашего совместного будущего. Вероятно, он даже сказал бы, что пришел не для того, чтобы меня проведать, – он пришел «ко мне». Я сейчас рубила не родившийся еще росток на развилке судьбы, нашей совместной с ним судьбы. Или же мне так казалось. Теперь я, однако, знала, что иллюзии убивают быстрее любой, даже самой неприглядной правды. Хватит с меня манипуляций и несбыточных ожиданий.

Эггерт красив, притягателен, силен. За ним хочется идти, за его руку хочется держаться, только цена прикосновений была мне известна.

Он смог удержать все слова в себе – спасибо ему за уважение.

Просто протянул мне сверток из плотной бумаги, перемотанный бечевкой, который все это время держал в руках и который я поначалу не заметила. Дождался, пока я возьму его, развернулся и зашагал прочь.

А я смотрела на него и думала о том, что все еще люблю его. Боль – просто боль. Она оставляет на любви синяки, но та, если хочет выжить, выживает. Искать способ избавиться от нее придется мне самой.

Я забыла про книжный, про роман, который хотела прочитать. Теперь я брела обратно. Обернулась уже перед дверью, нахмурилась, когда увидела, как Эрдиган вдруг запнулся. Он ненадолго припал на одно колено совсем, как когда-то, и у меня дернулось сердце. Оказывается, я привыкла о нем заботиться, и эта привычка вжилась в клетки.

«Просто отвык от неровных дорог. С ним все в порядке», – одернула я себя. Заставила отвернуться – пусть уходит, пусть уходит навсегда. Мне опять поднимать процент с двух, если не с единицы, до былых трех.

Вернувшись в дом, заперлась, вернула ключ на крючок, опустилась на кровать, чувствуя себя опять лишенной всяких сил. Снова буду спать сутками.

«Зато я все ему сказала. Как хотела сама». Это спасало, от этого было легче. Недоумевая, что может быть в свертке, я прошла до стола, взяла с него нож. Срезала бечевку.

Деньги. Там были деньги на два дома.

И две хрустящие новые бумаги, подтвержденные печатями, – два разрешения на переезд. Для меня и для моих родителей.