Глава 14

Трое суток спустя

Восемь процентов – я снова была живой. И чувствовала себя сносно, почти хорошо. Причин этому было несколько.

Первая: мои практики воображения себя счастливой оказались действенными, и им я посвящала все время, когда не читала, не слушала музыку, не ела или не спала. Мысленно я привыкла видеть себя довольной.

Вторая: за последние трое суток я многократно перекрутила в голове каждый момент нашей встречи с Эггертом. Вспомнила и проанализировала каждую его эмоцию, смаковала те, что мне нравились, а нравились они мне все без исключения. И его чувство вины, и тяжесть, и неравнодушие, и то самое теплое нечто, похожее на очень глубокую симпатию. Это продолжало целить.

Третья: деньги. Кто-то скажет, что деньги решают не все, я с этим соглашусь, но они решают многое. На них нельзя купить любовь, но красивый дом с садом – вполне, и одного этого повода уже достаточно для радости. Находясь в одной и той же ситуации, богатым чуть легче быть счастливее.

Когда-то цифра восемь на плече ужаснула бы меня, но не теперь. Восемь означало, что я на верном пути, что у меня все получается отлично, что силы набираются, а дух крепнет.

Этим вечером я собиралась не просто выбраться из хибары, но самостоятельно заглянуть к Орину – хватит ему носить мне еду. У меня хватало денег на розовое игристое, и именно его я собиралась заказать.

*****

Час вечерний, и народа в «Тритоне» хватало. Все же, заметив меня, Фил бросил пост, оставил дела на помощника и вышел из-за стойки, чтобы меня обнять.

– Не рано? – спросил негромко.

«Может, полежала бы еще? Мне не сложно носить тебе еду. Главное, восстановись…»

– Как раз. Я почти в норме. Спасибо, что помогал все это время.

Он не ответил, знал, что я на его месте делала бы то же самое. Я заняла любимое место за стойкой, привыкая к обычной жизни, отдалившейся от меня в последние дни. Все еще не верилось, что я в нее вернулась. Просто люди вокруг, просто гомон, табачный дым, стук днищ стаканов о столы. Больше не нужно воровать, не нужно искать работу: я провернула сделку всей жизни. Пусть я вышла из нее помятой, почти калекой, но вышла. Пройдет время – раны затянутся.

– Где тебя носило, Мэй? – Филин склонился надо мной сурово, упершись в полированную поверхность дерева кулаками. – Я чуть руки до локтей не сгрыз. Твоя мама звонила мне дважды, ты дай ей знать о себе…

– Дам. – Позвоню чуть позже. Не сегодня, завтра.

– Уже можешь говорить?

– Наверное. – Мне придвинули стакан с пивом, и я, забыв о том, что хотела заказать вино, отхлебнула пенную шапку. – Помнишь тот ключ, Фил?

Раздался тяжелый смешок. Конечно, он помнил.

– Так вот, я случайно его активировала, можешь представить? Это случилось тогда, когда меня преследовал Пью… Я как раз отправилась на склад за рюкзаком, он вошел туда, пришлось бежать. Вот почему все осталось открытым…

– Ты активировала нео-ключ?

– Да.

– И знаешь теперь, как он работает?

– В теории.

– За такие знания заплатят много.

Много. Деньги теперь у меня были, лежали, надежно запрятанные, в том самом «конверте» от Пью. Жители Третьего слышали о купюрах такого достоинства, но в глаза их не видели. А вот банки принимали их охотно. Мне теперь много платили бы и за талант, особенности использования которого я наконец прояснила. Хорошо, что все это перестало быть моим первым приоритетом. Оказывается, хорошо быть свободным, расслабленным, счастливым настолько, насколько в этот момент жизни позволяет душа.

– Я расскажу тебе потом детали. А если вкратце, то…я оказалась в Первом Районе. В Кирстауне – запутанная история… Попала там в тюрьму.

Фил теперь смотрел тяжело. Он знал, что однажды услышит все подробности, куда важнее ему была я, сейчас сидящая здесь, а не лежащая в гробу.

– Мэй… – сокрушался Орин, – я же говорил…

– Знаешь, очень пригодилось то, что мы свели отпечатки.

– Балда ты.

– Не спорю.

– Скажи мне: это все того стоило? – Он никогда не зарился на мой куш, он спрашивал сейчас о другом – о том, не нанесли ли мне тяжелых психологических травм. – Все это приключение?

Я какое-то время молчала, а после кивнула.

– Стоило. – Для меня – да. – Я хотела сегодня отпраздновать свое возвращение. Найдется у тебя бокал розового?

Орин сконфуженного чмокнул уголком рта.

– Что? Не найдется?

– Поставок не было. Но я знаю, у кого найдется точно. Сходишь туда, и тебе дадут бутылку. Она будет за мой счет.

– Послушай, нет…

– Да. Не обсуждается. Ты вернулась – вот что важно. Это и мой праздник тоже. – Филин склонился над стойкой, принялся коротким карандашом набрасывать записку. – Отдашь это Гринбергу.

– Из «Двух Лун»?

– Да.

Записку я взяла, но с места не двигалась. «Две Луны» – бар, где мы встретились с Пью, откуда уехали к нему домой.

– Ты съездишь? Или мне?

Фил неверно истолковал мое замешательство, подумал, что я все еще слишком слаба.

– Съезжу, все в порядке. – Однажды мне придется встретиться со всеми своими демонами. Почему не теперь? – Спасибо тебе.

Меня потрепали по голове, как в детстве.

*****

Гринберг был мужиком хватким, деловым, но иногда противным. Циничным. На записку он едва взглянул, и я поняла, что Орин позвонил ему, предупредил о моем визите. В «Двух Лунах» тоже было многолюдно; в углу играл музыкальный автомат. Чьи-то пьяные голоса вторили вокалу Лизы Трусски, выводили строчки: «А мы прорвемся, и наступят времена…» В этот момент я еще раз подумала о том, что всегда буду любить Третий Район сильнее Первого. За открытые души людей, пусть не всегда наполненные счастьем, но честные и искренние в своих эмоциях. Пусть у нас грязно, темно и прокурено, но здесь люди ценили людей, а не их нажитые состояния или статусы.

– Бутылку розового? Ого… Что празднуешь, Мэй?

Мы были с ним знакомы лишь шапочно, и в прошлый мой визит сам хозяин в баре отсутствовал. Сейчас он помогал бармену, в этот момент курсирующему с подносом по залу.

– Да так.

Я не собиралась делиться подробностями своей жизни со всеми. Гринберг, чей притон всегда ценили за наличие разнообразных алкогольных изысков, усмехнулся.

– А я думал, ты опять ищешь Слепого Пью. Если так, ты чуть-чуть опоздала, он свалил полчаса назад.

Слепого…Пью?

В моей голове колыхнулось ощущение дежавю. Не выказав на лице эмоций, я лишь хмыкнула.

– Слепой Пью давно уже…не слепой. Насколько я знаю.

– Да ну? Все такой же, как безглазый кирзовый сапог. Он сегодня заходил, чтобы пропустить пару стаканов виски, запинался об углы.

Что-то замерло во мне при этих словах.

«Снова слепой?» Значит, не показалось мне тогда, что он споткнулся? Внутри ворох из эмоций, и главная – смятение. Растерянность, непонимание – как?

– Куда он уехал?

Зачем мне знать об этом? Пью – больше не мое дело, не часть моей жизни.

– Да туда же… Насколько я знаю, он живет в той же квартире, которую вы посещали вместе.

Мне нахально подмигнули и протянули пузатую бутылку розового вина из темного стекла. Тяжелую, чуть пыльную.

– Передавай ему привет, если навестишь. И да, купи ему уже трость…

Гринберг хрипло рассмеялся мне вслед, но пошлость в его тоне даже не задела. Он переключится на других посетителей через несколько секунд и забудет обо мне, как и я о нем.

Я стояла у входа в «Луны» с бутылкой в руках и не знала, что делать. Мне все равно… Мне должно быть все равно, но растревожилось сердце. Почему Эггерт ослеп снова? Проценты в его Лейке грохнулись на тридцать пунктов? Не может быть. Да, боль, да, вина, но чтобы столько? А после пришла мысль о том, что, возможно, Пью просто не зажил тогда душой окончательно. Да, он стал зрячим, потому что процентная планка превысила некий предел, но если она превысила его ненамного? А после опустилась… Тогда тридцати процентов не нужно. Быть может, он все еще помнил о содеянном Стеллой, помнил, как коллеги подставили его, а после отдал тот приказ… Наверное, если бы за последние трое суток я не отпустила обиды, не простила все, что случилось со мной в Кирстауне, я бы никуда не поехала.

А так, не уверенная в том, что прямо сейчас делаю что-то правильно, я махнула рукой такси.

Тот же подъезд. Тот же этаж.

И незапертой оказалась дверь в квартиру.

Сердобольная – да. Мягкотелая – да. Но я не могла его оставить в таком состоянии. И потому вошла внутрь.

Он стоял у окна, опершись руками на подоконник. Тяжелая поза, тяжелые мысли. И он выпил. Странно, но мне нравились его отрицательные черты, такие как желание накатить, когда тяжело. Они показывали мне, что Эггерт все же не машина, он человек. Отлично прячущий от других настоящие переживания.

Я прикрыла за собой дверь и какое-то время стояла без движения. В квартире тишина. После произнесла:

– Это я.

– Я знаю. – Оэм даже не обернулся. – Я узнал тебя по шагам, по дыханию и по движениям.

Когда-то ему пришлось пробыть слепым продолжительное время, он научился слышать то, что не слышат другие.

Наверное, только теперь мне стало понятно, насколько сильно я продолжаю его любить. Может, эта любовь вечна, может, она продлится даже тогда, когда я выйду замуж за другого, нарожаю ему ребятишек. Бывают такие чувства, которые не гаснут, даже если их пытаешься зарыть.

Потому что я молчала долго (Эггерт не мог видеть, что я попросту им любовалась, вновь и вновь принимая тот факт, что никуда мои чувства не делись), Пью спросил:

– Что ты здесь делаешь?

– Мне сказали в «Двух Лунах», что ты…слеп.

– Ты пришла, чтобы в этом убедиться? Тогда убеждайся.

Он повернулся от окна. Те же самые печальные расфокусированные глаза, как и когда-то. И невеселая улыбка на губах. Не улыбка даже – тень пролегшего на сердце шрама. Выпивший, он становился легче, смешливее или насмешливее, куда-то пропадала тяжесть «зрячего Эггерта», и общаться с ним было легче. Под действием алкоголя он нравился мне тоже. Беда. Видимо, если человек тебе дорог, он дорог тебе любой.

– Мне посоветовали купить тебе трость.

– Обойдусь.

– Почему ты…здесь?

– Быть может, потому что я не могу далеко уйти?

Что-то менялось в нем слепом. Находясь в таком состоянии, он не злился – он просто принимал жизнь. И вспомнился лабиринт, тот момент, когда я хотела сбежать. Тогда «Пью» тоже заранее понял, чем все закончится. Понял, но не стал агрессивным, не стал даже хитрым, он просто…согласился. Чем и подкупил. Наверное, в такие моменты понимаешь, добрый перед тобой человек или злой, пусть подобные определения используются только в детских книжках. Эггерт никогда не был ни подлым, ни бездушным, просто, имея зрение, он пер вперед как машина, а ослепнув, тормозил. Пил и размягчался, как теперь.

– Ты мне нравишься…таким.

– Я помню. Ты пришла, чтобы мне об этом напомнить?

В голосе ни тени раздражения, но странная печаль, смешанная с благодарностью за этот момент – он не любил быть один.

«Поговори со мной», – я помнила, как он попросил об этом в прошлый раз.

– Женщины обожают беспомощных мужчин?

– Ну… – я сдержала улыбку, – вы тогда…не такие страшные.

– Я рад.

И все же он хотел побыть один, теперь я отчетливо чувствовала, насколько тяжелая плита придавила ему сердце.

Паузы в нашем разговоре постоянно затягивались. Он молчал, помнил о том, что я просила его более никогда не приходить. Я же понимала, что рада его видеть. Вопреки всему. Мне всегда было легче с ним рядом, чем без него, и снова хотелось поддаться слабости. В конце концов, это мой вечер.

– Ты хотела меня о чем-то спросить?

– Да. – Я помедлила. – У меня три вопроса.

– Задавай.

Я вдруг осознала, что нет, он не нравится мне беспомощным, я приняла его неукротимую суть и характер, они шли ему куда больше этой «палки в колесе».

– Скажи, если я буду тратить деньги, которые ты дал, меня не поймают за руку?

– С чего бы этому случиться?

– С того, что в Первом Районе я числюсь преступницей. К тому же мертвой.

– В Первом Районе никто так и не установил твою личность. Не успел.

– Мне все равно следует сменить документы? Ведь у них остались фото…

– Не стоит. – Он на короткий момент снова стал генералом Эрдиганом, разбирающимся во всех вопросах. – Если бы нашу с тобой связь обнаружили до момента официального закрепления за мной должности, нас бы казнили обоих. Это не по правилам, но так бы случилось, я знаю. Теперь, когда мое звание снова закреплено за мной, тебя никто не посмеет тронуть, так как ты человек, помогший должностному лицу восстановить справедливость. Тебя наградят, а не посадят.

– Как изменчива жизнь, – я хмыкнула. Все-таки история может вкратце упомянуть меня как героя, оказывается. Не то что бы мне этого хотелось.

– Значит, с документами все в порядке, это хорошо.

– Второй вопрос?

Он был дурацким. Но он мучил меня уже не первый день.

– Как люди называют твою маму?

Я должна была понять, на чем я тогда спалилась с пресловутым садовником.

Пью улыбнулся, он понял, почему я спрашиваю. И его улыбка плавила мое сердце, как восковое.

– Баронесса фон Эрдиган.

Ох, значит, там в ходу не только звания, но и титулы. Вероятно, некий знатный род с древними корнями.

– Лучше бы ты мне сказал ее так и называть. И тогда этот поганый дед не сдал бы меня.

– Он сдал бы все равно. Он увидел процент твоей Лейки.

Ладно, согласна, мой косяк.

– Третий вопрос?

Меня тянуло к Эггерту как магнитом. Куда-то исчезала логика, и хотелось просто прижаться к нему, как когда-то. Пусть всего на минуту.

– Почему? – спросила я тихо и шагнула ближе. – Почему ты снова ослеп?

– Может, потому что мы, люди Первого Района, очень «нежные»? Крайне чувствительные к перепадам процентов в Лейке.

Он помнил мой сарказм, просочившийся однажды. Он его не забыл.

– Может быть, – я все еще так считала. Чуть-чуть. И потому опять не сдержала улыбку, которая, впрочем, быстро погасла. – А если серьезно?

Теперь я стояла к нему близко и вновь думала об одном и том же: этот человек – лев. Он однажды возглавит новое движение или восстание, он создаст иную систему, станет ее главой. Ему попросту нельзя быть слепым. И нет, он не будет пить вечно, он отыщет того, кто поможет ему – за деньги или за идею, – он вернется в Кирстаун, продолжит заниматься тем, что важно. Я этими качествами в Эггерте и восхищалась, пусть даже они однажды переехали меня пополам.

– Если серьезно? Ты хочешь знать ответ, Мэй? Так ты предпочитаешь, чтобы тебя все называли?

– Ты давно и прочно отвоевал право называть меня Кристиной. И не уходи от темы.

Он вдруг коснулся пальцами моего лица, и я вспомнила то, что чувствовала в самом начале, – прикосновение к душе.

– Потому что я сделал больно тому, к кому я не равнодушен. И эта боль ударила по мне же.

Эггерт касался меня, и теперь я чувствовала все. Все, что происходило в его душе тогда: животный страх от новостей о моей поимке, который он тут же зажал в стальной кулак, жгучее желание действовать, связывание воедино сложных деталей плана. И огромный груз тогда, когда он давал согласие на мой допрос. Черноту внутри, стыд за то, что не сумел воплотить в короткие сроки иной план, который бы меня пощадил. Ожог от вины, как от плети, когда меня коснулся чужой кулак, тьму ненависти на самого себя. Вот откуда падение процентов: Эггерт чувствовал. Он все это время чувствовал, и очень много. Все это нагрузилось неподъемной болью, когда он увидел мою опустевшую Лейку, когда услышал слова: «Не приходи больше». Он сдал, потому что в каждом шаге этого непростого путешествия ему было не все равно.

Я выздоровела сейчас, в эту секунду. Я увидела происходящее с обратной стороны, как в зеркале, я ощутила все то, что чувствовал он. Вздохнула, потому что поняла: его нужно исцелить. И отпустить туда, где он нужен.

– Да, вы – нежные люди Первого Района… – Его губы были так близко, что у меня стекала с подоконника логика, – и ты мне нравишься беспомощным. Чуть-чуть. Но зрение тебе надо вернуть.

– Ты ничего мне не должна. И я пойму, если ты уйдешь.

– Я тоже пойму, если я уйду. Только…я не уйду. Ты кое-что отнял у меня, знаешь. Лишил кое-чего важного.

Он вздохнул, генерал Эрдиган. Он был готов взять на себя еще и это – любое мое новое обвинение.

– Что именно?

– Ты отобрал у меня несколько дней мечты, когда заставил выйти из матрицы. И мне не хватило. Мирного домика, завтрака в нем, закатов в купели, твоих поцелуев… Я хочу взять то, что принадлежит мне. Пусть не все, но хотя бы поцелуи.

Он качнулся мне навстречу быстрее, чем это сделала я. И это было то самое чувство, когда ты падаешь и тебя сразу подхватывают сильные руки. Ощущение, что твои колени тебе все равно не нужны, потому что они не держат, но у тебя есть тот, что удержит всегда. И одновременно с нашим поцелуем внутри Эггерта взвизгнула, сдвигая болезненные болты с места, боль.

– Я… – Он прервался на секунду и не смог это выразить в словах. Что ему больно. Потому за него сказала я.

– Просто чувствуй это. И не замечай. Пусть идет…

Так легко было исцелять его в поцелуе: его боль меня не царапала совершенно. Она выходила через меня, как поток мыльных пузырей через дымоход. Невесомая, неважная. Куда важнее был запах его кожи, ударившее в мозг ощущение, что я снова дома. Пусть только на этот вечер.

– Скольких поцелуев я тебя лишил?

У него слишком чувствительные пальцы, они почему-то делали слишком чувствительной меня.

– Многих.

– Я верну тебе их все.

Мне бы этого хотелось. И еще продолжения: упасть с ним в эту постель, почувствовать его в себе еще раз. Только будет сложно потом отлипнуть, опять отдерутся пласты кожи – лучше обойтись без этого. Но без поцелуев никак. Эггерт умел сделать так, что я начисто забывала о том, слеп он или зряч, простой он рабочий или генерал, о нашей разнице социальной и географической. Но напоминал мне главное: он мужчина, под которым хочется растечься. Отдать ему все и почувствовать себя счастливой. Его поцелуи были для меня невыносимы, потому что я не умела их прерывать и насыщаться ими. Всегда мало, всегда… И пока они длились, я открывала в Эггерте все невидимые дверцы, запирающие его стыд и вину, его тяжесть и боль – идите, летите, свободны. Он не чувствовал, нет, он чувствовал только меня.

А когда нехотя остановился, когда почувствовал, что мы переходим черту, после которой «поезд мчит без остановок», долго стоял с закрытыми глазами, дышал мной. Каким-то образом он уловил, что к постели я не готова. Не с собственным разбитым сердцем.

Глаза открыл уже зрячий Пью. Уже генерал Эрдиган – я знала, что так случится.

– Вот и все, – улыбнулась я печально, – ты готов ехать домой.

В него, пусть совсем чуть-чуть пока, вернулась жесткость, готовность действовать. Но и мягкость, чему я была рада, не пропала.

– А ты готова к тому, чтобы я уехал?

Я никогда не буду к этому готова и вслух об этом не скажу тоже. Это хороший момент – расстаться именно такими. Без злости друг на друга, но с нежностью. Когда боль стихла, печаль почти ушла. Конечно, надолго останется ее след, от этой печали, но без этого уже никак.

– Твои враги тоже любят, когда ты слеп, генерал Эрдиган. Но твои подчиненные нуждаются в зрячем руководителе. Ты нужен им там.

Я всегда буду им восхищаться. И ждать, что однажды здесь растянет облака, что вернется голубизна куполу, что мы тоже начнем наблюдать рассветы и закаты. Я буду верить в то, что это случится.

Я хотела шагнуть назад, но он не позволил.

– Кристина, я приехал не просто для того, чтобы передать тебе деньги.

– А для чего?

Я вдруг поняла, что боюсь. Отчаянно. Что вновь дрожит мой внутренний хрупкий каркас, что он подвергнется ужасной атаке, если прозвучат не те слова. Я справлюсь, конечно, я сделаю это обязательно, но…

– Чтобы мы уехали отсюда вместе.

Кажется, бомбы на меня все-таки упали. Те самые, ожидаемые. Хорошие, но колени от них дрожат не меньше. И еще одна моя попытка сделать шаг назад, на которую Эггерт отреагировал просто. Он взял мою ладонь и приложил к своей груди.

– Ты же умеешь чувствовать. Чувствуй.

Мне стало ясно, что он все это время скрывал кое-что еще – как будто недостающие кубики мозаики подлетали и становились в полотно, чтобы создать общую картинку. Он скрывал то, с каким нетерпением ждал, когда разрешения на мой переезд будут готовы, как давил на кого-то, принуждал торопиться. Он желал попасть в Третий Район, как борзая желает сорваться с места, для того чтобы отыскать место, где упала подстреленная утка. Но не для того, чтобы утку доконать, а для того, чтобы помочь ей восстановиться. Он болел душой от того, как медленно, по его мнению, шел транспорт, раздражался, когда на поиски меня в Дэйтоне ушло слишком много времени. Еще он скрывал то, как сильно желал меня обнять. Обнять меня насовсем, завернуть в себя и только после этого выдохнуть, успокоиться. Во время нашего с ним непростого пути он полюбил меня. Где-то, когда-то. Как и я его.

– Ты все увидела?

Я увидела. И это все было для меня ярче, честнее любых слов. Мне все еще не верилось, что я обнаружила в Эггерте то, о чем всегда мечтала. Я желала снова погрузить в это руки и никогда их уже не вынимать – греться, греться, греться.

– Ты приехал…за мной?

– Да. Или к тебе.

– Но я же…не Стелла… – Привычка язвить выступала вперед тогда, когда я чувствовала максимальную растерянность.

– Еще раз произнесешь её имя, и я тебе рот скотчем залеплю.

Он умопомрачительно пах. Оэм Эггерт Эрдиган.

– А ничего, что я… – когда ситуация подводит тебя к «прыжку веры», всплывают на поверхность и комплексы, – что я…

«Лживая. И трусливая…» Я даже слова эти произнести не смогла. Но он их ощутил, невысказанные. И держал мое лицо в своих ладонях, пока говорил.

– Я не видел человека честнее тебя, Кристина. И смелее тоже.

Снова мое отражение в его глазах, как в зеркале, когда он смотрел на меня в гостиной материнского дома, где я только что во всеуслышание заявила о роде своей деятельности. Его удивление, его…уважение. Он проникся тогда этим уважением ко мне за честность. И еще раз проникся им, когда понял, что разговорить меня не удалось. И не удастся. Его восхищение мной было глубоким и искренним, он дал мне его почувствовать напрямую.

И все барьеры внутри пали. Я хотела быть с ним, черт возьми, хотела! А он вообще не хотел выпускать меня из рук. Вот только одно «но».

– Я не хочу…переезжать в Первый Район.

Это было честно. Я знала, что никогда его не полюблю, всегда буду стараться выбраться за пределы города – туда, где нет этих спесивых людей.

– Общество Первого однажды изменится, – Эггерт понял ход моих мыслей. Я знала об этом тоже, вот только для изменений могут потребоваться годы. Десятилетия. – К тому же, я могу работать дистанционно, наведываться в Кирстаун время от времени, курировать выполнение задач.

– Отсюда?

Я не могла представить его живущим в Дэйтоне. Он не был рожден для этого места, он сюда попросту не подходил.

– Отсюда, – отозвался он просто. – Или из Второго Района. Какого-нибудь домика, затерянного в зелени. С лоханью на крыльце.

Наверное, вся его серьезность и своя собственная, касательно желания сказать ему да, до меня начали доходить только теперь. Я начинала верить, я начинала неистово желать этого – нашего совместного будущего. Я прилипала к нему с каждой долей секунды, прилипала так, что не отодрать.

– Ты правда предлагаешь меня…себе, Эггерт?

– Да. – Это «да» я слышала уже однажды. Которое на года, которое будет длиться даже тогда, когда тысячелетие закончится. – Предлагаю тебя себе. И хочу забрать тебя себе.

Я впервые прижалась к его щеке – как котенок, поверивший, что его больше не выкинут и не предадут.

– Только не обижай меня больше.

– Каждый раз, когда я буду тебя обижать, я буду слепнуть.

Он улыбался. А я понимала: все по правде, все на самом деле. И впервые в жизни почувствовала, как у моей Лейки сейчас выбьет крышку, как у кипящего чайника. О чем и сообщила.

– Надо модифицировать твою Лейку, убрать в ней проценты.

Он продолжал держать мое лицо, а мне казалось, что он держит всю меня. Не знаю как, но целиком. Вместе с душой.

– А так можно?

– Да. Есть программа. И твоя Лейнхарта будет такой же, как моя.

– Значит, ты все знал тогда… Когда я спросила тебя о различиях в Лейках в лохани.

Эггерт был красив, когда улыбался. Он знал так много. Он собирался сделать, разработать и создать еще больше, он намеревался перевернуть этот мир. Ввернулась тут же в сознание беспокойная мысль о том, что рядом с таким мужчиной должна быть особенная женщина. Его невидимый стержень, его опора. Смогу ли я? А после подумалось, что как раз я и смогу. Я верю в его идеи, я горю ими теперь так же сильно, как и он, я всегда найду, как поддержать. Разве не такой должна быть жена генерала? Как же пафосно, почти смешно от важности это звучит. Стелла ей быть не смогла бы: она не верила в Оэма, она не восхищалась им.

– Я верну тебе ту лохань. И домик. И бесконечные дни в радости.

– И себя в постели.

– И себя в постели.

Невероятно ценно было ощущать, что ему нужен именно мой стержень и ничей другой. Мое умение верить и просто я рядом.

Теперь мы оба знали, что постель, если мы не приблизимся к ней, сама приблизится к нам со скоростью света.

– Твоя мама… – шепнула я, – я…слишком…другая…

– Моей маме…ты очень понравилась. Ты еще увидишь это сама. А сейчас…я хочу…

Я поняла это по его ставшей чуть жестче ладони, но очень глубокому намерению, проявившемуся в глазах, по той самой мужской ауре, которая воздействует так, что ты уже не можешь уйти.

– Сейчас ты…хочешь…начать отдавать мне долги?

– Именно так.

– Только…не все разом.

– Я буду делать это…последовательно. Постепенно. И это займет годы.

Мне вдруг стало ясно, что мечта сбылась – моя мечта о себе счастливой. Что та девчонка в моем воображении со светящимися глазами и я в реальности – одна и та же личность. Что мы наконец совпали.

Я просто обняла его. Сильного, цельного, стального и мягкого – обняла своего Эггерта.