Эпилог
Они крутили бумагу о переходе долго, передавали друг другу; отец даже потер печать ногтем. Полагал, что поддельная?
– Кристинка, но зачем она нам? – спросила наконец мать. Удивленная и больше подавленная. – На что мы будем там жить? Даже если продадим эту квартиру. Там что делать? Снимать? Надолго ли хватит средств?
– Средства есть, – я подтянула к себе блокнот и вывела на нем цифру. Огромную даже теперь и даже для меня. – У меня есть деньги. Вот столько.
То, что было изображено на странице, повергло родителей в еще большую тревогу.
– Это…слишком…много… У тебя не может быть… Где ты… – Мама качала головой, не могла подобрать слов, боялась меня обидеть. И все же спросила: – Кого ты обворовала?
Они догадывались про меня и «род моей деятельности». До них доходили обрывки слухов. Чем-то, желая поддержать отца, делился дядя Бредди. Не для того, чтобы навредить, но чтобы заверить, что со мной все в порядке.
В полутемной маленькой квартире тесно – сервант, старая посуда, шкафы, кухонный, хромающий на одну ножку, стол. Следовало бы обидеться, но я не обиделась, покачала головой.
– Я ничего…не воровала. Это честно…заработанные деньги. И их хватит на два дома – вам и мне.
– Заработала.
Материнский голос прозвучал желчно. И застыл в усталых глазах упрек: мол, столько заработать невозможно, даже если трудиться ночами и на трех работах. Она мне не верила. Если бы моя дочь принесла столько, я бы не поверила ей тоже. Или с большим трудом. С очень большим. Но что-то загорелось у отца внутри, и он откинул вопросы в сторону.
– Я хочу купить дом своих родителей, – произнес он, протрезвев. Он и до этого, впрочем, не был слишком пьян, но теперь стал серьезен и чуть-чуть окрылен.
– Дом твоих родителей стар, он разваливается, – отозвалась жена, – мы же узнавали… Стены, крыша – там все нуждается в ремонте.
– Я починю его своими руками.
– Ты?
– Я. У меня не хватает пальцев, но хватает рук, и они кое-что еще могут.
Отец очень долго не имел ни цели, ни мечты. Он понимал, что меня тоже стоит вопрошать по поводу моих «заработков», но желание выдохнуть наконец и занять голову чем-то, помимо алкоголя, взяло верх.
– Надин, сделаем тебе мастерскую.
Я мысленно порадовалась – он не разучился мечтать.
– Мастерскую? Для чего?
– Для твоих акварелей, – поддержала я папу.
– Да я рисовать разучилась много лет назад.
– Талант не пропадает.
– И глаза уже не видят…
– Я вылечу твои глаза.
– Как? Ты на доктора отучилась?
Я не стала посвящать ее в подробности. Мне хватало того, что чувства своих родителей здесь, в тесном пространстве квартиры, я ощущала очень хорошо. Их волнение, беспокойство, застой, постоянную печаль. След безнадеги. И прямо сейчас я потихоньку проветривала их головы, впускала туда свежий ветер. И больше не казалось, что я вычищаю чужие нужники, – я чувствовала любовь. Это мои отец и мать, и они самые прекрасные на свете.
– Вот увидишь, – прошептала я тихо.
– Надин… – Я давно не видела отца таким. Робко воодушевленным, что ли. – Мы все там починим. Постепенно.
– Да здесь денег хватит, чтобы починить быстро, – ввинтила я, – бригаду нанять.
И здорово, что папа захотел именно родительский дом. Место бабушки и деда будет восстановлено, вновь зацветут у крыльца розы.
Но мать отодвинула от себя бумагу. И блокнот. Поджала губы.
– Бесплатный сыр…в мышеловке. А если это ворованное…
Я вздохнула. Без досады, впрочем, заранее знала, что этим, скорее всего, диалог и обернется. Потому просто поднялась и вышла в коридор, чтобы пригласить гостя.
Он вошел в квартиру, и мои родители притихли, скукожились. Кажется, сделались меньше, даже квартира стала теснее. Возросло лишь напряжение. Эггерт был в белой форме с погонами, в фуражке. В подобном виде он производил впечатление на каждого, кто его видел.
– Доброго дня, – поздоровался он спокойно. – Меня зовут Оэм Эггерт Эрдиган, генерал Эрдиган, если быть точным. Первый Район, Кирстаун.
Онемел и сделался неподвижным мой отец, со страхом взирала на вошедшего мать. И я ощущала закравшийся в ее мысли ужас – «что ты натворила, дочь?» Она ждала плохого, она была почти уверена, что сейчас в мой адрес прозвучат обвинения, что это коснется и их тоже. Наверное, долги, наверное, придется продать квартиру. Эх, мама, как же мало ты в меня веришь. Я вздохнула со смесью нежности и укоризны. Впрочем, еще месяц назад и я сама в себя не верила.
– Я пришел подтвердить, что разрешение на Переход для вас и вашей дочери я подписывал лично. Печати настоящие, все бюрократически подтверждено. Деньги в размере указанной суммы выплачивал ей тоже я.
«За что?» – хотелось спросить моим родителям синхронно.
– За ее вклад в развитие Первого Района, за совершение ряда действий, в результате которых свои права и полномочия сохранит Исследовательский институт изучения матриц. За помощь руководству Отдела разработок и анализа искусственного интеллекта.
Теперь мои родные взирали на меня так, будто в их квартиру ступила некая другая Кристина – точная копия, заменившая родную дочь. Эта копия была умнее оригинала и точно не была им родной, хотя они, конечно, старались приложить все только что озвученное к моей внешности, уму и характеру.
– Можно…увидеть ваши…корочки?
Оэм не счел просьбу отца невежливой, удостоверение он достал и протянул.
Отец, изучая его, качал головой – недоверчиво, потому что не верил, какой именно гость переступил порог их дома.
«Ты глянь, Надин…» – и передал его матери. Они всегда так делали, все изучали вместе, рассматривали, обсуждали. На том и держались. Я думала, что мама качнет головой, мол, я тебе верю, но она распахнутый документ читала тщательно.
– Вы…сами платили…ей? – кивок в мою сторону. – Значит, не ворованное?
– Все деньги заработаны вашей дочерью честно. Собственно, это я и пришел подтвердить.
Когда мама отдала Эггерту «ксиву», тот спрятал удостоверение в карман, приложил руку к козырьку – отец на это отреагировал, как новобранец, расправленным плечами и прямой спиной, – и вышел в коридор. Предварительно бросив мне короткий взгляд: «Буду ждать на улице». Я незаметно кивнула.
Он ушел. Папа смотрел в окно с приоткрытым ртом, мама изучала собственные руки. Ее плечи опали, будто начало уходить напряжение, будто впервые была допущена внутрь мысль о том, что жизнь действительно может стать лучше. Я понимала, что это крутой поворот в их жизни, иногда непросто пережить новости, пусть даже хорошие. Их нужно принять.
– Ладно, дом ты починишь, – согласилась она наконец, – но на что мы будем жить там?
– Да там пенсия по инвалидности в два раза выше.
– И цены…
– Нет, цены почти такие же, помнишь, Лемиш говорил…
– У меня здесь две работы.
– К черту твои работы, ты давно хотела с них уйти.
Меня как будто здесь не было, но это не обижало. Стоя рядом с родителями, я ощущала себя призраком, очень легким, воодушевленным призраком. Совершившим нечто важное в жизни. Я оставлю «их форточки» открытыми, застарелая боль будет уходить даже тогда, когда я покину помещение.
– Ты правда им чем-то помогла? – на меня смотрела мать. Смотрела так, как я всегда хотела – с желанием видеть во мне хорошее, с желанием наконец заметить это. С надеждой, что вышло-таки вырастить и воспитать достойного человека – она, оказывается, всегда носила эту гору на плечах. И особенно тяжелой гора становилась тогда, когда мама слышала о том, что я ворую. Но что скажешь взрослому уже человеку? Чему научишь? Он сам выбирает.
А тут такое…
– Я научилась забирать чужую боль и не болеть после этого сама, – призналась я тихо, – теперь вы можете обсуждать при мне что угодно. И глаза я твои выправлю, будешь снова рисовать. Кисточки купим.
– Да отвыкла я от кисточек.
– Привыкнешь, Надин, привыкнешь…
Мама не привыкла плакать прилюдно, она давно научилась держать эмоции под замком, но замок уже срывало. Я чувствовала, что они хотят побыть вдвоем, обсудить все то новое, что пришло в жизнь, пережить. Им нужно это переплескать внутри, отразить от стен многократно, переварить, принять, в конце концов.
– Я зайду к вам попозже.
Подошел отец.
– Купим родительский дом, да? – он загорелся этой идеей, как пацан. Собственно, он им и стал, вспомнив, где родился, осознав, что может туда вернуться. Взял меня за плечи и больше ничего не смог сказать. Но обнял крепко.
Мне стало ясно: он больше не будет пить. Он давно хотел бросить, просто не было цели.
Теперь цель была.
*****
– Как они?
Мы стояли на улице, Эггерт уже снял фуражку, положил ее в машину. Дул ветер, подсвечивало небо солнце. Сегодня, кажется, подсвечивало ярче, чем раньше.
– Нормально. Переваривают.
– Если нужны будут еще подтверждения…
– Да нет, твоих документов хватило. Просто они…не ожидали. – Собственно, я и сама ничего этого еще пару недель назад не ожидала. – Красиво ты сказал…про помощь Исследовательскому институту. Звучит.
– Я не соврал.
Я улыбнулась.
– Да, просто выставил картинку в таком свете, будто я…герой. А я…
– Что ты?
Он смотрел на меня внимательно. Никогда не упускал мельчайших перемен в моем настроении.
– Я человек…сомнительных принципов.
– Сомнительных принципов? Знаешь, я видел тебя в разных, порой очень сложных ситуациях. Ты не проронила ни слова, когда тебя били, ты молчала, потому что выбрала это, держалась собственных убеждений. И стержня. Ты не бросила слепого человека в лабиринте, хотя могла бы, пытаясь спасти свою шкуру. Так сделали бы многие.
Он говорил так, будто видел этих самых «многих». А может, и видел.
– Ты перед мамой призналась в том, что ты воровка.
Эггерт улыбался, меня же пробило смущение. Раньше его не было, но раньше я и не думала, что нам с ней вновь придется общаться.
– Догадываюсь, что она думает обо мне теперь. А нам ведь еще находить общие темы для беседы…
– Знаешь, что она о тебе думает? Что она сказала в машине, когда мы поехали фиксировать ее показания?
– Что?
– Передаю тебе слово в слово: «Значит, остались еще в этом мире настоящие люди».
– Она так и сказала?
«Настоящие» – это большой комплимент. Собственно, ей я всегда и хотела быть. Настоящей собой.
Судя по смешинкам в серых глазах, Агнесса добавила что-то еще.
– Говори уже…
Оэм был красив. И, черт возьми, я любила его, одетого в эту белую форму, уж очень много уважения она внушала.
– Она сказала: «Береги её»
– Ты врешь!
– Нет.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы это переварить.
– Почему? Почему она так сказала?
– Наверное, потому что очень хорошо меня знает. И те моменты, когда я становлюсь счастливым.
Даже после сказанного сложно было представить, чтобы мама Эггерта однажды начала испытывать ко мне теплые чувства.
– Зря ты так, – Пью по обыкновению читал по лицу все мои сомнения, – ты едва ли понимаешь, как много ты для нее сделала. Вернула её сыну зрение…
– Дважды.
– Дважды. Вернула ей самой голос. Отмыла пятно на нашем имени, помогла мне восстановиться в должности. Она тебя в любой момент с распростертыми объятьями примет.
– Я пойму, если она скажет мне «спасибо». Но любить заставить нельзя… К тому же, – это до сих пор меня терзало. – Я без разрешения открыла ее алкоголь, сделала себе коктейль.
Эггерт усмехнулся.
– Она была этим фактом очень довольна. Мама уважает людей, умеющих расположить себя «как дома».
Я вздохнула, но не тяжело, а легко. Ладно, время покажет, какие отношения ждут меня и Агнессу. Возможно, все на самом деле окажется проще.
– А ты… – вдруг спросили меня.
– Что я?
– Ты сообщила своим родителям, что к ним заходил их будущий зять?
Я обожала его раскосые глаза – иногда холодные, иногда обманчиво мягкие, иногда непередаваемо теплые.
– Нет. На сегодня им хватило новостей. Но я скажу… Мы скажем. И я заранее знаю, что ответит отец.
– Что?
– Что Кристина Эрдиган – отлично звучит.
– Ведь и правда звучит.
Сейчас глаза Оэма были непередаваемо теплыми.
– Лучше, чем Стелла Эрдиган.
– Залепить тебе скотчем рот?
Эггерт рассмеялся, коснулся меня пальцами, и накрыло ощущение дома. Собственно, оно теперь вообще не покидало меня ни на секунду. Как появилось рядом с ним с первой встречи, так и тянулось.
– Скажи, Пью…
– Только для тебя я остался «Пью».
Настал мой черед ухмыляться.
– Когда ты меня полюбил? Когда ты понял, что…я много значу?
Он сейчас и был для меня тем самым человеком из бара, встреченным в самом начале. Таким же расслабленным, улыбчивым. Правда, больше не беспомощным.
– Ты не поверишь моему ответу.
– Хочу его услышать.
– Когда впервые почувствовал твой запах. И коснулся тебя пальцами.
– Не верю…
Быть не может!
Он вздохнул с притворным сожалением, после взял мою ладонь и приложил к своей груди – научился так делать при каждом удобном случае.
– Чувствуй сама.
Он мысленно вернулся в тот вечер, в тот бар. Я будто стала Эггертом, человеком, сидящим за стойкой. Способным слышать, воспринимать запахи, но не видеть. А после до моих ноздрей долетел аромат, который напомнил что-то далекое, важное. Показался очень значимым и привлекательным. Момент касания… Он знал тогда, он понял, что встреча не случайна. Не смог этот внутренний посыл расшифровать, но уловил его точно, услышал интуицию. Потому что захотел вдруг девушку, которая так пахнет и ощущается, чувствовать рядом еще и еще… Пью не врал. Еще не зная, уже не мог отпустить, потерять.
Невероятно.
– Ты полюбил…вслепую…
– Да.
Я не ожидала ни этого ответа, ни показанных мне чувств. Ошарашенная, сказала:
– Это объясняет, почему ты решил сблизиться со мной в матрице. Но не объясняет того, почему резко охладел, когда к тебе вернулось зрение.
– Просто потому, что я хотел придерживаться первоначального плана, который исключал чувства. Посчитал, что цели важнее, что остальное…отвлечет.
– И как, удалось его придерживаться?
– Как видишь.
Он смеялся неслышно, ходили ходуном плечи.
– Не стальной ты, генерал Эрдиган. Совсем не стальной.
В смешливый взгляд неожиданно вернулась серьезность.
– Ну а ты когда? – прозвучал вопрос.
– Когда я поняла, что…попала?
«Пропала».
– Да.
– Ты не поверишь моему ответу.
– А ты его озвучь.
Оказывается, я сама кристально ясно поняла это только теперь.
– Я помню чувство, когда впервые увидела тебя. Подумала о том, что ты слишком хорош для того, чтобы быть слепым, что это неправильно. И еще испытала зависть ко всем девицам, которых ты подпускал в избытке. Наверное. Так я подумала, по крайней мере…
– Я их не подпускал.
– Понимаешь, я шла, чтобы… В общем, я не ожидала, что ты окажешься таким.
– Каким?
– Сильным. Красивым. Мягким и стальным. Невероятно притягательным.
– Значит, тоже любовь вслепую?
– Можно и так сказать.
– Я рад, что ты тогда пришла.
– Я пришла, чтобы взять ключ…
– Неважно. Ведь это я подтолкнул тебя к тому, чтобы его взять.
В этот момент мне стало ясно, что он видит во мне что-то иное, что-то невероятное. Что он никогда не осудит, но всегда встанет на мою сторону.
– Когда твои губы так близко, я не могу ни о чем думать, только о том, чтобы их поцеловать…
Мое лицо гладили кончики пальцев, все так же умеющие видеть подушечками. Теперь я знала, что Фил был прав дважды – Эггерт умел видеть спиной, затылком, чем угодно. Но главное – он умел смотреть в душу.
Мое плечо жгло, теперь оно радостно горело – никогда раньше этого не испытывала.
– Чему ты улыбаешься? – мягко спросил Пью.
– Мне кажется, что проценты на моем плече крутятся вверх, как на счетчике горячей воды, если открыть напор на полную.
– Пора уже модифицировать твою Лейку. И Лейки твоих родителей тоже. Забыть о процентах.
Пора. Мы все сделаем. Впереди много времени, счастливого времени, его хватит на все.
Мы оба проголодались, потому я порадовалась следующей просьбе.
– Покажешь хорошее кафе в Дэйтоне? Есть здесь такие?
– Есть.
Я потянула теплую ладонь.
*****
Пока мы ждали заказанные в «У Далли» блюда («Ресторан – кафе – выпечка»), Оэм изучал оставленный кем-то из посетителей журнал. Изучал, я знала, не просто так, но одновременно анализировал инфраструктуру Дэйтона, интересы жителей, спрос, предложения, нужды. Он сам был как мега-компьютер, и я ему завидовала. Хорошей завистью, честной. Потягивая чай, я думала о том, что тоже хотела бы быть частью плана по возрождению прекрасного будущего. Хотела бы быть вовлеченной непосредственно в сам процесс, а не просто стоять рядом и восхищенно наблюдать. Но придется, наверное, найти «нормальную» работу, хоть делать этого и не хотелось.
– Почему ты вздыхаешь?
Он все слышал. Даже когда пробегал глазами по строчкам.
– Потому что тебя ждет интересная работа, сложные задачи, их решение. Я тоже бы так хотела.
– Что тебе мешает?
Иногда он ласково насмехался. Подтрунивал.
– Отсутствие знаний. Для того чтобы мне начать хотя бы оперировать терминами, на которых ты говоришь в рабочей среде, мне придется лет десять просидеть в библиотеке дома твоей мамы.4f7b7c
– Теперь и твоего дома тоже.
До сих пор не верилось, что я еще раз прошагаю по широкой лестнице и устилающему ступени ковру. Что смогу пройтись по Кирстауну не в качестве того, кто пытается схорониться в подворотне, но в качестве свободного человека, желающего рассмотреть архитектуру.
– В общем, мне придется очень много читать и учиться. Все это желательно совмещать с неким родом деятельности, не вызывающим у меня скуку и оставляющим на чтение время. Если такой существует.
– Ну… – Эггерт сделал вид, что задумался, но некий уже скрученный по деталям план имелся у него в мозгу, об этом говорил загадочный блеск в серых глазах, – я как раз хотел тебе предложить тебе кое-что. На эту тему.
– Только не предлагай мне роль секретарши при вашем отделе.
– Я бы не стал обижать тебя подобной ролью. Я хотел предложить тебе другое. – Он подался вперед, поставил локти на скатерть, положил подбородок на сцепленные пальцы. – Как насчет… бета-тестера исполнения запросов нейронной сети?
– Что?
Я честно пыталась понять, но пока не понимала.
– Ты получаешь нео-ключ. Создаешь свою матрицу, заказываешь в ней все что угодно и фиксируешь время сотворения запроса, после пишешь в некую форму скорость ответа от нейросети. Отмечаешь, насколько точно выполнено запрашиваемое, соответствует ли оно представленному тобой предмету, образу или ситуации…
Моя челюсть тихонько лежала на столе.
– Ты дашь мне…нео-ключ?
– Да.
О подобном я могла только мечтать. Восхищалась уже тем фактом, что однажды держала подобную вещь в руках, но помыслить не могла, что могу получить ее в собственное владение снова.
– И я смогу делать запросы?
– Собственно, в этом и будет заключаться твоя работа. Ну, не семь дней в неделю, конечно, график гибкий.
Создать собственный пляж, волны, шлюпку? Солнечный берег, прибой, шезлонг. Я смогу запросить что угодно. Магазин с полками, забитыми мороженым, скоростной спуск с заснеженной горы, канатную дорогу… Я не могла даже говорить. Лохань на крыльце знакомого домика по желанию, я смогу изучить окрестности, леса. Моя фантазия ушла в окончательный и бесповоротный разнос.
Пью улыбался. И сам же ответил на мой невысказанный вопрос:
– И да, это настоящая помощь процессу отладки формул. Ты будешь непосредственно вовлечена в процесс разработок и адаптации, ты ведь только что об этом говорила?
Нео-ключ в моих руках. Всякий раз новый пейзаж в матрице. И почему-то я верила, что восторженный щенячий ИИ будет мне очень рад. Он был для меня живым, никогда не был искусственным, кто бы что ни говорил.
Наверное, все было написано на моем лице крупными буквами. Вот та самая роль, при которой я смогу изучать, наслаждаться, читать и снова наслаждаться. Учиться прямо на месте, взаимодействовать с матрицей тогда, когда мне этого захочется.
– Тебе еще будут за это платить. К тому же, как я заметил, ты отлично формируешь запросы и любишь это делать. Так это да?
Я просто кивала. Потому что боялась, что если начну говорить, то заодно начну и визжать от восторга, хотя никогда раньше этого не делала. Перепрыгну со своего стула на колени Эггерта, забуду о том, что место публичное. В общем, буду вести себя непристойно.
– Это… да, – прошептала, наконец.
Да-да-да!
Принесли тарелки с пастой, поставили хлеб в корзинке. А я все не могла взять в руки вилку. И, безотрывно глядя на меня, улыбался Оэм.
– Почему теперь улыбаешься ты?
«Интересно, может ли Лейка показать двести процентов радости? Я стану первым случаем в истории».
– Потому что я никогда и ни у кого не наблюдал лица счастливее.
Конец