Глава 5

(Asiah – Eternal)

На ночлег мы остановились там, где нашлись дрова. Их появлению я почти не удивилась, как и тому, что стены лабиринта раздвинулись, а для нас, подготовленные заботливой рукой, лежали у костровища два удобных бревна. И еще стоял пень, на котором я открыла банку с холодной кашей, собираясь ее разогреть. Плыли вдаль закатные облака. Радовали глаз перламутровые мягкие оттенки неба; чувствовался нежный и внимательный взгляд пространства.

Я начинала привыкать к нему, к пространству. К ощущению, что ты не один, что к кому-то можно прижаться щекой, к тому, что кто-то невидимый ответит тебе ласковым прикосновением: «Я здесь. Всё для тебя».

Вскоре трещал костер.

Я никогда не думала, что ИИ может чувствовать. Если интеллект искусственный, откуда эмоции? Но, опять же, если он вживлен в ткань бытия, значит, живой тоже, значит, часть сущего. А оно, как верили мои родители, есть часть божественной любви. Все это было сложно понять разумом, но почему-то легко принять сердцем. Любая любовь легко принимается, даже если она исходит от того, что ты не способен увидеть глазами. Интересно, чувствовал ли её Эггерт?

Сейчас он отдыхал на бревне, по моему наставлению костром не занимался – не хватало еще ожогов.

Оказывается, я забыла, что в мире может быть легко. Что может быть обычный вечер, ласковый ветерок и простота на душе. Внутри мирно, ясно, внутри спокойно. Никогда себя так не чувствовала, даже в детстве. Особенно в детстве.

Мой талант забирать чужую боль родители обнаружили не сразу, думали, мне достался какой-то другой, скрытый, который раскроется с годами. Не знали о том, что я впитываю эмоции как губка, и потому после переезда часто жаловались друг другу на жизнь, делились проблемами, ругались. А я болела. Потому что от них, от родителей и их переживаний, не могла закрыться. Они плакались друг другу – я вбирала чужую боль, как паук – кровь, – раздувалась от наполняющей тяжести и черноты, а им становилось легче. Они не понимали, почему так происходит, думали, от высказанных вслух тревог. Я же страдала головной болью, тошнотой, разбитостью сутками напролет. Пока не догадалась мама.

Тогда разговоры о плохом в доме стихли.

Мать привыкла молчать, отец держался от меня подальше, пока был трезв, но, когда напивался, все равно приходил поговорить «за жизнь». Списывал облегчение души на выпитое вино, я болела опять… Пока не покинула дом.

От чужих закрыться проще, чужих можно не слушать. Своих не слушать не выйдет, да и ни к чему родным такие муки, когда при дочери беспокойным словом не обмолвиться. С моим переездом всем стало легче, мне хотелось так думать. В конце концов, я не нужник, куда можно бесконечно сливать грязь, я тоже человек. Пусть хороших эмоций в моей жизни было не так много, но и вагон плохих ощущался лишним.

Наверное, потому, что молчала я долго, Пью спросил:

– О чем ты думаешь?

Каша согрелась, я разложила ее в пластиковые тарелки, изъятые из моего бездонного рюкзака. Оттуда же достала почерствевший хлеб, одну ложку и одну вилку – на «соратников» во время побега я не рассчитывала.

– О своем таланте, – призналась я невесело. Протянула Эггерту кашу, дала ложку – ему так будет удобнее. Хорошо пахло, уютно. Костром, кашей, сухим летним закатом, травой. Приготовилась согреть для чая воду.

– И какой у тебя талант?

– А у тебя?

Всем он роздан, никто, рождаясь, без него не оставался.

– Я расскажу тебе про свой, если расскажешь о своем.

Пью ел аккуратно. Каким-то образом привык чувствовать вещи, дистанции, ориентироваться в потемневшем для него мире.

– Я могу изымать у людей тяжелые эмоции, боль, – не стала я врать. Недосоленная каша казалась мне сейчас очень вкусной, даже корка хлеба ощущалась лакомством. Нужно будет каким-то образом создать здесь еду. Другую, разнообразную. С этим будет интересно тренироваться.

– Ты зарабатываешь на этом?

– Нет.

– Почему?

Всем было известно, что развитый и направленный в верное русло талант приносит максимум денег, но свой я культивировать не хотела.

– Не хочу чувствовать себя унитазом, в который справляют нужду.

– Это ощущается так плохо?

– Хуже, чем ты можешь себе представить.

Эггерт слушал внимательно. Даже очень внимательно, я бы сказала, имел к этой теме какой-то особый, как мне показалось, интерес.

– Может, со временем ты научилась бы, помогая, не принимать на себя чужое?

– Воровать проще. Не болеешь после этого сутками.

– А нормальную работу ты найти не пыталась?

Мне не нравилось русло, в которое свернул разговор. Я пыталась. Но всегда ощущала себя униженной, оттого что мне, вместо настоящего хорошего таланта, выдали лопату, которой я должна была разгребать чужой навоз. И хотелось взять у мира что-то просто так, чтобы компенсировать несправедливость. Воровство: простые деньги, ценные предметы, украденные артефакты – позволяли ощутить именно его, подобие справедливости. Что-то забрали у тебя, что-то забрал ты. То был единственный найденный мной способ обрести душевное равновесие.

– А твой талант? Какой он?

Проще было переключить тему, чем отвечать на заданный вопрос. Пью хмыкнул, покачал головой: мол, хитрая ты. Но ответил, потому что обещал.

– Мои руки расслабляют.

Я даже отложила вилку от удивления, взглянула на сидящего напротив с лукавым восхищением.

– Что, правда, что ли?

– Не заметила?

Я заметила, да. Правда, списала это на «химию», которая иногда возникает между мужчиной и женщиной. А оно, оказывается, сложнее. И занимательнее. Стало весело.

– Какой чудесный талант. С таким легко завоевывать дам…

«Штабелями их можно укладывать».

– Или вести допросы, – прозвучало глухо.

– Почему допросы?

– Потому что если сначала расслабить человека, а после его ударить, то боль будет десятикратной.

Я замерла. Мой мозг все еще раскручивал тему «уложенных штабелями женщин», собирался занырнуть в смакование деталей, потому слова Пью неожиданно внесли диссонанс. Причем тут вообще допросы?

Каша остывала, я смотрела на неё, забыв про голод.

– Ты ведь это несерьезно сейчас? – странно, но мне показалось, что на секунду совершенно случайно стал виден край стального слоя Эггерта, что-то его глубинное. Из прошлой жизни. – Только не говори, что это правда.

– Я не буду говорить, что это «правда».

«А также не буду говорить, что это неправда. Я вообще дальше об этом распространяться не намерен», – прозвучало неслышно.

Экхе. Я озадаченно тряхнула головой, неспособная сообразить, что за отступление это сейчас было, а мой мозг уже вернулся к теме женщин. Точнее, к таланту Пью. Расслаблять людей? Ну, конечно. Поэтому я держалась за него, как за платок-кокон, всякий раз, когда мне делалось страшно. И потому он обнимал меня ночью, вливал внутрь свое спокойствие – не знала раньше, что бывают такие таланты.

На меня теперь смотрели с насмешкой.

– Все, запретишь этой ночью себя обнимать?

– Не знаю, – веселье все ж таки просачивалось на поверхность, – ты, наверное, тот еще ловелас.

– Я говорил в баре…

– Да-да, что давно не был с женщиной, помню. Теперь особенно сложно в это поверить.

«Может, ты вообще гонорейный» – этого я не стала произносить вслух, но во взгляде Эггерта мелькнуло нечто жесткое – он понял ход моих мыслей. Не обиделся, но стал равнодушным, вернулась чертам жесткость.

А руки его сами по себе были чудесными. Я помнила это. Тогда, в такси и каждый раз, когда их касалась, когда они касались меня. Эггерт, кем бы он ни был, действительно умел расслаблять, дарить чувство покоя.

Если он обнимет меня этой ночью, я не откажусь.

(J2 ft. I.Am.Willow – Crawling (Epic Trailer Version))

Он мне нравился. Я не знала почему. Нравилось смотреть на него, наблюдать за ним, изучать выражения его лица, эмоции, потихоньку пытаться разгадать. Он по странной причине не казался мне чужим.

– Знаешь, о чем я думаю теперь?

Вокруг сделалось темнее, хорошо, что горел костер. Луна из-за изгороди этим вечером не вышла. Посвежело; мы пили чай.

– Не знаю.

– О том, что я вижу тебя и ты мне нравишься. Нравишься внешне. А ты меня видеть не можешь.

Он молчал.

– К чему ты это говоришь?

Теперь паузу сделала я. Такие душевные посиделки всегда развязывали языки путникам, меня тоже клонило поболтать, пробило на искренность.

– К тому, что, если бы прямо сейчас – не важно как, абстрактно, – ты прозрел, ты мог бы увидеть перед собой совсем не то, что ожидал.

В серых глазах появились насмешливые искорки. Казалось, прямо сейчас эти глаза смотрели прямо на меня – не насквозь, не мимо. На секунду показалось даже, что Эггерт возьмет и признается, что все это время притворялся. Невозможно, но вдруг?

– Боишься, что я бы разочаровался?

– Ну, – я отпила остывший чай, в котором плавали чаинки из кружки, – хоть ты и сказал в баре, что я красавица, на деле я могу оказаться какой угодно. Круглолицей, например, с курносым носом, тонкими губами, близко посаженными глазами…

Он давился смехом.

– У тебя отличная фантазия.

– А что? Ведь так может быть. Посмотрел на девушку и понял, что она тебе не нравится.

– А ты хочешь мне нравиться?

Удивительно серьезный, хоть и насмешливый вопрос. И загадочный задумчивый взгляд.

Я вдруг поняла, что поймалась. Спалилась чуть-чуть, раскрыла лишнего.

Наверное, я действительно хотела ему нравиться, наверное, мне было это важно, ведь однажды он меня увидит. Я пока не знала, как добьюсь этого, но я желала видеть Пью зрячим.

– Не желаю, – соврала я легко.

Не нужно ему знать лишнего.

Он не тот, кто раскрывается, и я тоже не буду.

Справлять нужду пришлось за углом, освежаться влажными салфетками. Лучше такая гигиена, чем никакой. Вернувшись, я передала салфетки Пью, вдруг тоже захочет? Он временно удалился.

Лабиринт более не пугал меня, я ощущала матрицу как часть себя, как свое продолжение. Странное чувство: вроде бы ты – и не ты. Знала, однако, что непрошеных гостей здесь более не возникнет, потому не боялась. Расстелила на земле одеяло, улеглась, подумала о том, что нужно создать выход из лабиринта. Придумать, пока есть такая возможность, что-то совершенно иное, например домик… Как в Гринхилле. Здорово будет увидеть свою мечту воплощенной до того, как смогу позволить себе ее воплощение в реальности. Успела даже порадоваться тому, что обнаружила наконец выход из растительных коридоров, как спешу вниз по холму, потому что вдали на опушке леса стоит избушка…

Эггерт вернулся.

Чтобы он безошибочно отыскал лежанку, я специально пошевелилась, пошуршала одеждой.

Пью опустился рядом. Снял обувь, затем лег.

И обнял меня.

Его руки и правда были волшебными, я ощутила это в который раз. Обнятая им, я ощущала себя как дома. Стало все равно, где рядом с ним находиться – в лабиринте, в далеких лесах, в незнакомых землях. Укрыли спокойствие, манящая безмятежность, ласковая мечтательность. И подумалось неожиданно, что ведь и правда: если меня в таком состоянии ударить, то будет не просто синяк. Надломится мой внутренний стержень – слишком сильным будет контраст, такой разломит изнутри. Зачем он об этом сказал?

– Ты позволишь? – Эггерт на секунду отнял руку, не пояснил, о чем просит, но я догадалась сама, когда ладонь аккуратно коснулась моих волос.

«Позволишь изучить тебя?»

Он хотел рассмотреть меня руками, и я сдержала шумный выдох. Хочет убедиться, что я не уродина? Значит, ему все-таки это важно?

Пальцы скользили по моим волосам. Прощупали их шелковистость, измерили длину, густоту – меня пробирали мурашки. Я любила, когда мама в детстве перебирала мои волосы. Оказывается, ощущение давно забылось, но теперь хлынуло нежностью в самую душу. Эггерт коснулся моего лица, подушечки его пальцев прошлись по лбу. Я чувствовала себя скульптурой, красивой статуей, произведением искусства, которое ощупывают не спеша. Форму носа, щеки, закрытые глаза…

– У тебя не курносый нос. И не круглое лицо.

– Напугала тебя? – я тихонько тряслась от смеха.

Пальцы перешли к губам – смех затих. Теперь накатывало возбуждение. Хотелось, чтобы эти пальцы чуть оттянули нижнюю губу, по-мужски так, чтобы один из них скользнул в рот. Только бы не выдать себя с потрохами, только бы не начать шумно дышать. Когда мужчина касается твоего рта, это сексуально, это включает невидимые триггеры наслаждения и выключает триггеры здравого смысла. Зачем ему уголок моего рта? Почему он обводит мои губы в третий раз? И почему я больше не ощущаю, как пах Эггерта касается моих ягодиц? Потому что уловлю возбуждение? Или потому, что, наоборот, его не уловлю? Последнее точно станет ушатом холодной воды…

Уши. Форма, мочки, каждый завиток. Меня еще никогда в жизни никто так сильно не возбуждал, а ведь это всего лишь касания. Очень ласковые, почти невесомые. Мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно – «что он со мной делает?»

После шея. Теперь я знала, что я одна большая сплошная эрогенная зона. Неважно, затылок это, боковая поверхность, которую часто ласкают локоны или же кожа гортани. Чуть вниз. Впадина между ключицами. То место, куда ложится кулон, если цепочка короткая, – оказывается, оно безумно чувствительное. Мне казалось, я пребываю в трансе, в состоянии медленного нарастающего возбуждения, которое будет потом не погасить.

«Тормози, Пью…»

Он касался верхней части тела, а наливалась жаром нижняя. Нечестно.

«Тормози… Не тормози…» Я не знала, чего хочу больше. Чтобы он оказался джентльменом или же тем, над кем не властны чужие нормы морали? Ведь он ощупал мое лицо, убедился, что я не круглолицая, не тонкогубая… Неужели продолжит?

– Какого цвета твои волосы?

– Увидишь.

Наверное, это было резковато. Про цвет моих глаз он не стал спрашивать тоже, как не стал и тормозить. Когда его ладонь легко и просто, безо всякого смущения легла на мою грудь, я окончательно размякла. Никому другому я не позволила бы вот так, …но ему… Ему хотелось позволять все. Он чуть сжал ладонью мой чуть-чуть недотягивающий до тройки размер, и я поняла, что этой ночью мне будет очень сложно спать. Чрезвычайно сложно. Ни тебе вопроса о разрешении продолжить, ни тормозов.

Таким и должен быть мужчина, думалось мне тем, что превратилось в желе, он просто должен делать то, что хочет. Мягко и настойчиво. «Неотвратимо». Пальцы нащупали сквозь ткань сосок, сжали его совсем легонько – меня же прострелило возбуждением так, что я едва не выгнулась. Дыхание прерывалось. Изучению моей груди Эггерт посвятил добрую пару минут, после не оставил без внимания вторую.

Я не знала, смеяться мне, ругаться или же просто «сдаться». Да и поздно уже «ругаться».

Пью сейчас был хозяином ситуации. Его ладонь проползла по моему животу, исследовала изгиб талии и медленно переползла на бедро. Пальцы погладили ногу, и я поняла, что джинсы вовсе не помеха чувствительности, что они лишь пикантная деталь. Вызвав внутри ворох огненных искр, Эггерт прошелся касанием по линии сжатых бедер – еще чуть выше, и достигнет лобка… То был самый ожидаемый мной момент. Далее должен был следовать мой разворот, жаркое слияние наших губ в поцелуе, а после мне уже чудилось навалившееся сверху тело…

Но Эггерт просто отнял руку. Он вернул её туда, где она лежала с самого начала – поверх моего плеча. Он снова просто обнимал меня – так чинно, будто не исследовал только что, будто не превратил меня в сплошную лаву, желающую продолжения.

– Спасибо, я убедился.

Я не знала, молиться мне или взрываться.

– В чем?

– В том, что ты красивая.

И дальше – тишина. Потрескивание углей, тихий стрекот цикад.

– И все? – я готова была откусить себе язык за этот вопрос. – Ты оставишь меня…вот так?

Смешок прозвучал мягко, но я готова была за него стукнуть.

– Ты же меня так оставила.

Хотелось застонать.

Черт… Да. Я действительно так его оставила, еще и опоила. Но ведь нельзя после подобного «ощупывания» просто взять и скрутить термометр с плюс восьмидесяти четырех до ноля. Тело так не работает. Никогда в жизни не просила мужчину продолжить, никогда не думала, что попрошу, но и ситуация отличалась. Я раньше никогда никого так не хотела, как хотела сейчас Пью. До умопомрачения, до желания действительно молить. У меня распахнулась душа, я нуждалась в этом мужчине. Невероятно, но факт.

– Я…готова…исправиться.

Но, вероятно, не был готов предоставить этот шанс мне Эггерт. Потому что послушалось тихое:

– Спи.

Ну, это уже ни в какие ворота!

– Спи?8c847c

– Тогда подумай о том, чтобы нам уже выйти из лабиринта.

Я окончательно обиделась. Он не так прост, этот мужик, он стальной, жесткий, он… непредсказуемый. Другой бы точно использовал ситуацию, тем более тот, кто давно не был с женщиной. Может, что-то его пальцам ощутилось «не так»?

Я закрыла глаза, но не понимала, как можно спать. Лишь процедила:

– А тебе не все равно, где ходить? Ты все равно не видишь, лабиринт или не лабиринт.

Намеренный ответный удар.

Пью не ответил.

До меня долетел лишь отголосок его всколыхнувшейся боли, которую он подавил.

(Veronica Bravo – Deep)

Я никогда не просила ни одного мужчину «о продолжении», не собиралась и в этот раз. Вот только тело ломило желанием разрядки. Любое касание человека, лежащего сзади, одно только его присутствие рядом дурманило мозг пьяным облаком. Ушли мысли, исчезла логика, по телу прокатывались волны. Если бы сейчас ИИ просветил меня как радар, он бы увидел, как плещет изнутри наружу неутоленное желание, изливается вовне подобно пару из ароматической лампы.

Я ждала, пока Эггерт уснет. Он должен был когда-нибудь уснуть, и я сдерживалась до последнего. Когда уловила его размеренное дыхание, настолько осторожно, настолько могла, расстегнула ширинку собственных джинсов. Двигаясь максимально тихо, по миллиметру проникла ладонью в плавки, коснулась того, что отчаянно жаждало прикосновения. С параноидальным вниманием наблюдая за тем, чтобы не вздрагивать, погладила себя. Еще и еще… Конечно, мне хотелось там не себя, а его. Его хотелось до отчаянно стиснутых зубов. А мужской пах, как назло, меня так и не касался. Правда, хватало и того, что меня до сих пор обнимала теплая рука. Вместе с ней проникала в мозг и чужая аура, аура на удивление легко покоряющая, и я…и я бы довела процесс до конца. Но вдруг подумала, что в финале начну выгибаться, как эпилептик, стонать – Пью проснется, все поймет.

Не знаю, почему я остановилась. Стыд или не стыд. Хотелось все-таки там его, не себя, хотелось настолько, что свои прикосновения казались не то что компромиссом – неким пшиком. Фальшивкой. Не стоили они того, чтобы в финале будить того, кто лежал сзади. Равно как и пробуждать его понимание того, что я слаба, что не сумела сдержаться. Что я не хозяин своим чувствам. Плюс ширилась в груди дыра – печаль от того, что меня не приняли, не пожелали как женщину. Она, эта печаль, смешанная с досадой, наверное, заставила меня замереть. После убрать руку оттуда, где она не радовала так, как порадовала бы чужая.

Ширинку я застегнула тихо.

Подумала, что буду помнить этот момент с грустью. Постараюсь о нем забыть, закопаю в памяти глубоко, вот только понимала, что чувство отвергнутости засядет где-то внутри. И еще сильнее, наверное, сольется Лейка…

Я постаралась вздохнуть неслышно, сунула ладонь под щеку.

И в этот момент раздался тихий и совершенно не сонный голос:

– Мне нравится, как ты пахнешь.

Я знала, какой запах он имел в виду. У Эггерта было развито все, в том числе обоняние; меня же захлестнул стыд, на этот раз очевидный, жгучий. Он не спал, он за всем наблюдал. Я буду молчать до последнего, ни к чему вести диалоги, мне просто нужно это пережить. Много эмоций, все колются, как ежики.

«Просто спи». Не буду язвить, не буду хамить. Хотелось, однако, зажмуриться и стиснуть зубы.

– Я ждал продолжения. Но не дождался.

Ждал он, значит. Что ж, я могла бы быть для него бесплатным шоу, но не стала. Только печаль усилилась.

А рука Пью тем временем ожила. Она не спеша двинулась вниз, к застегнутой ширинке.

– Хочешь убедиться, что я там тоже красивая?

Цинизм мой прорвался наружу. И я бы сказала что-нибудь еще – едкое и саркастичное, – но Эггерт был Эггертом, и он явил наружу еще один свой мужской слой – просто зажал мне рот. Он не делал этот жестко, наоборот, довольно мягко. Просто ладонь, плотно накрывшая мои губы. Я могла бы вывернуться, я могла бы избавиться от захвата, но я не хотела. Прижатая затылком к его шее, я понимала, что он, до того как продолжить, заставил меня сдаться дважды. Наверное, можно было теперь брыкаться, разбрызгивая обиду, прожигая дырки серной кислотой, но в его руках – в его новых оживших руках – я опять погрузилась в тот самый желанный транс. Практически мгновенно размягчилась, поняла, что рядом с ним готова сдаваться бесконечно, что я не пикну, когда он проникнет мне в трусики.

И он сделал это. С той же аккуратностью, с присущей ему тактильной нежностью он коснулся там, где было скользко, раздвинул складки пальцами, умело и очень ласково погладил. Безошибочно отыскал место, жаждущее внимания, и принялся его «любить». Очень неспешно, очень правильно.

У меня отрубило мозг. Я чувствовала себя странно – как муха в сетях паука. Как очень счастливая, как бесконечно сильно опьяненная наслаждением муха, не желающая быть нигде, кроме этих самых сетей. Больше не имело смысла сдерживать дрожь и стоны, хотя они упирались в зажавшую рот ладонь. Я падала в сладкую пропасть со скоростью «Боинга», потерявшего все турбины. Теперь тот самых пах, который я отчаянно желала почувствовать – напряженный, каменный и очень рельефный, – упирался в мои ягодицы. Он вжался в них до упора, когда меня начало под чужими ласковыми пальцами рвать на части. Это было фиаско – полное и безоговорочное. Фиаско женщины под пальцами мужчины. Вся жесткость Эггерта, вся его мужская аура проникла в меня в момент «выстрела в мозг» и заполнила до краев. Это был на удивление яркий и сильный оргазм, длящийся волнами, наполняющий и наполняющий. Сейчас ИИ видел бы на радаре сияющее надо мной поле, пока тело продолжало исходить судорогами, пока я не могла успокоить дыхание.

Я затихала медленно. И я слышала, как совершенно иначе дышал Эггерт – он был на взводе, хоть и сдерживал себя. Он более не двигался, но ловил каждый мой вдох, каждый остаточный спазм, он вливал его в себя – так мне ощущалось. И он наслаждался. Даже не умей я чувствовать чужие эмоции, я бы уловила это. Но, умея, я погрузилась в него с головой – в наслаждение Пью. В его глубокое и полное удовлетворение, в его желание, чтобы это удовлетворение длилось.

Наверное, в иной раз я желала бы «продолжения банкета». Но теперь, умиротворенная и безмятежная, я соскользнула сначала в негу, лишенную мыслей, а после уснула. Уснула с пальцами Эггерта между ног.