Глава 6

(Пицца – Оружие)

Я проснулась раньше Эггерта. Или же он позволил мне так думать.

Поднялась, ушла чистить зубы, приводить себя в порядок. В этот самый порядок не получалось привести лишь сердце – в нем застыла тупая боль. Почти незаметная, если не приглядываться, стыдливая и прячущаяся. Маленькая трещинка.

Он не принял меня вчера до конца. Отозвался на мой призыв о ласке, но через «условие», выделив лишь малую часть себя, и душа печалилась. Я поняла, что не буду больше пытаться его раскрыть и понять, не буду навязывать себя – насильно мил не будешь. Попробую временно забыть о собственном спутнике, сосредоточиться на делах, на формировании новых запросов для ИИ. Хотелось выйти из лабиринта: я начинала уставать от листьев, коридоров, стен. Буду, как всегда, думать о домике и не думать о прошедшей ночи, после которой я проснулась с аккуратно застегнутой ширинкой. Раскрываться там, где не нужно, – путь к новым страданиям. Обойдусь без них.

Завтрак я готовила молча. Движения точные, скупые – как у солдата: надорвать упаковку, всыпать крупу в кипящую воду. Рядом с Эггертом на бревне я положила зубную пасту, щетку, поставила кружку с водой. И опять принялась заниматься костром.

– Ты не особенно разговорчивая сегодня.

Пью с серьезным выражением лица смотрел на меня – зубы он почистил, принадлежности аккуратно сложил в мешок.

– Не особенно.

Хватит ластиться к тому, кто тебя гладить не хочет.

– Больше тебя старый мир не интересует?

Я поворошила угли, поморщилась от дыма.

– Будут вопросы – я задам.

Даже если он понял мое настроение по голосу, прояснять ничего не стал. К лучшему. К черту. Просто будем идти молча, просто идти – я, как в худшие моменты жизни, сосредоточусь на мечте.

(Hidden Face – A Wound of Love)

Я так делала в детстве: старалась убежать от того, кто меня обидел. Даже если это были родители, даже если они просили меня держать их за руку. Когда больно, хочется оказаться далеко от обидчика, потому я не шагала – я, кажется, бежала. Шла быстро, чтобы от Эггерта оторваться, чтобы не слышать звук его шагов. Пусть плетется где-нибудь там, пусть останется за три поворота позади, пусть наступит у меня, наконец, иллюзия желанного одиночества.

Он, конечно, старался не отставать – я понимала логику. Он заблудится, если я уйду. Наверное, я издевалась над ним, но мне нужен был глоток воздуха без него. Наверное, я прибавила бы скорость еще, наверное, рванула бы вперед на всех парах, но…в какой-то момент он запнулся. Уже прилично отстав, зацепился носком ботинка за выступающий бугор, припал на одно колено, и беспомощно скользнула по воздуху его рука.

Опять кольнуло сердце – уже не за себя.

Я не знала, ударился ли он, быть может, вывихнул лодыжку. Подошла ближе; Эггерт ощупывал землю, и я не сразу поняла зачем. Догадалась спустя секунду – он подумал, что, вероятно, задел зарытую в землю трубу, ведущую к питьевому фонтанчику. Его пальцы несмело ощупали листву сбоку – фонтанчика не было.

Я протянула ему бутылку.

Пью взял ее не сразу; черты его лица казались не столько жесткими сейчас, сколько усталыми. Непросто, наверное, бежать вперед за тем, кто не желает, чтобы его догнали. Десятикратно непросто, когда ты слепой.

Поднялся он медленно, сделал глоток, вернул бутылку. И мне стало понятно, что дальше он не пойдет – слишком тяжелая в воздухе тишина, и опять разливается та самая готовность человека принять любую судьбу. Даже плохую.

– Иди, – обронил сухо, – ты ведь хочешь уйти. Сбежать.

Я хотела. Но стояла на месте. Могла бы дойти до ближайшего поворота, скрыться за ним, посидеть. Подумать, вспомнить о том, что друг без друга мы отсюда не выберемся: он нужен мне, я нужна ему. Эггерт не может активировать ключ без зрения, я не знаю, как дать отбой матрице. Вдруг, активируя ключ неверно, я перемещусь в новую? Ловушки, даже если это красивые ловушки, утомляли. Поэтому мне не нужно было доходить до поворота и уединяться, чтобы об этом вспомнить. Делать что-то, однако, следовало. Как-то разряжать ситуацию. И, конечно, в этом случае лучше всего работала честность, хоть давалась она порой непросто.

Помолчав, я выдала:

– Я на тебя обиделась.

– Я понял.

Ему почему-то было тяжело, я не знала, от чего именно, но чувствовала это. Его я вообще чувствовала на удивление хорошо. Вспомнилось, как откровенно я предлагалась ему вчера, как неспешно он принял лишь часть предложения, – снова захотелось бежать вперед.

– И зла.

Эггерт вздохнул почти неслышно, поджал губы.

– Ты ведь эмпат, Кристина. Так?

– Да.

Он протянул руку, чтобы коснуться моей, но я отдернула ладонь.

– Давай без этих…без твоих «волшебных» касаний.

Его почему-то задели мои слова, и собственную эмпатию в тот момент, когда боль Эггерта докатилась до меня, я прокляла.

– Твоя эмпатия отключаема, ведь так? Ты не чувствуешь людей, когда не хочешь их чувствовать. Мои «руки» отключаемы тоже, я не использую эту…особенность…постоянно.

– Дальше что?

– Но я прошу тебя сейчас меня коснуться. Почувствовать то, что у меня внутри.

Я растерялась. Обычный процесс конфликта с мужчиной выглядит не так – люди просто высказывают друг другу претензии и швыряются, как камнями, точками зрения.

– Зачем мне тебя чувствовать?

Он молчал.

После пояснил неохотно:

– Ты найдешь ответы на свои вопросы.

– У меня нет…

– Поймешь, что твоя обида на меня…напрасна.

Интересно, что такого я могу уловить, что моя обида испарится?

Я не двигалась с места, думала. Конечно, я могу его не касаться, мы просто пойдем дальше, я буду продолжать обижаться, Пью будет спотыкаться следом. Я буду стараться его не видеть, он будет стараться не чувствовать мою злость. И все никак не получается сосредоточиться на доме. Вот же блин… Плюс еще неуместное женское любопытство. Оно проснулось, как кошка, приоткрыло один глаз. И глаз этот проклятый уже не закроешь.

– Один раз.

(Clarei, Mxze – Manipulate)

Я протянула руку, и он взял мою своей. Прижал ее к центру своей груди – очень открытый жест, трогательный.

– Чувствуй, – произнес тихо.

Я сосредоточилась на чужом теле, чужих эмоциях – мне было интересно. Мне хотелось в них занырнуть, хотелось понять, что происходит у Эггерта внутри. И первым, на что я наткнулась, было смятение. От некой потери контроля, беспомощность наложилась на беспомощность, недоверие к самому себе, удивление, растерянность…

– Смятение. Откуда оно?

– Посмотри сама.

Я продвинулась чуть глубже. Эмпат – не телепат, он не может читать мысли, не может отследить момент или причину появления той или иной эмоции, но может отчетливо ее уловить. Я касалась чужого смятения как ниточки, ведущей куда-то еще. Снаружи на меня смотрели почти равнодушные глаза Эггерта, а внутри… А внутри я увидела еще один его взгляд – мне прямо в душу. Теплый взгляд, чрезвычайно ласковый.

– Я тебе…нравлюсь, – прошептала я удивленно.

– Хорошо, что ты увидела это сама.

Отсюда и смятение: наверное, я нравилась ему больше, чем Пью логически желал. Ведь мы действительно, по-своему, были врагами. Ну, или друзьями не были точно. А тут очень глубокая симпатия, и он потерял над ней контроль.

Теперь в замешательство впала я.

– Почему…тогда…вчера…, – сложно было говорить об этом прямо, – ты не воспользовался ситуацией?

И сама же ответила: может быть, именно поэтому. Побоялся после запутаться в себе еще больше. Физическая связь сближает людей, толкает их раскрыться.

– Тогда бы я не позволил тебе спать до утра, – конечно, он попытался отшутиться. Однако его эмоции были глубже, сложнее. – Сегодня я ситуацией воспользуюсь.

Руку от его груди я отдернула.

– Кто бы тебе позволил сегодня! Все, господин хороший, поезд ушел.

Я крысилась, я ворчала, но он знал, что я почувствовала все, что мне было нужно. Я тоже это знала. Я не могла забыть тот его внутренний взгляд – очень открытый, настоящий, полный глубины. Это были чувства. Те, которые зарождаются у людей при взаимной симпатии, те самые, которые способны перерасти…в любовь. Хотелось, вопреки всему, еще раз положить на его грудь руку, ощутить все это еще раз. Закутаться в Пью, ощутить, что он открылся, позволил мне в себя закутаться. Уже моментом позже я отметила, что в пластах ниже у Эггерта лежала боль – много боли. И ощутилась она мне обугленной кожей, которая еще шипела. Будто ее прижгли раскаленной палкой, будто пытали…

Я потерла лоб. Боль была у всех – в той или иной степени. Не такая сильная, как у него, конечно, но сейчас мое внимание соскользнуло с неё обратно на мысли о его симпатии.

Эггерт молчал, позволял мне осмыслить увиденное.

– Не будешь больше убегать от меня?

Я все еще брыкалась как строптивая лошадь.

– Но и трогать себя не позволю.

Мне нравилось, как вздрагивали в преддверии улыбки его губы.

– Я уже понял, что сегодня мне придется «стараться».

– Точно.

– Что ж, я буду использовать все разрешенные и запрещенные методы, чтобы приблизиться к тебе.

Моя обида, он был прав, испарялась как ненужный более туман на рассвете. Побаловались, и хватит. Теперь хотелось совершенно другого – флирта, мягкого сближения, радости. Я ему нравилась – меня эта мысль неожиданно сильно обрадовала. Я нравилась Эггерту. Боже, хотелось кружиться – теперь кошка внутри меня проснулась окончательно, выгнула спину и довольно точила когти. Мур, поиграем.

– Это какие, например?

– Буду отставать, спотыкаться еще…

– Ах ты хитрец!

– Страдать от жажды, давить на жалость.

О, у него отлично получалось: стоило Пью беспомощно взмахнуть рукой, и я бежала на выручку.

– Что-что, а давить ты умеешь.

– Когда-то умел. Очень хорошо.

Еще одна фраза из прошлого. Вынырнула сквозь завесу времени и мистического тумана и исчезла.

Наверное, я расслабилась, потому что не попыталась отпрянуть, когда Эггерт коснулся подушечками пальцев моего лица. Провел по подбородку; я смотрела на его губы; в который раз потерялся лабиринт, исчезли листья. С осторожным, немешающим любопытством, наблюдал за нами ИИ – кажется, его присутствие в моей жизни стало привычным.

Поцелуй, случившийся через секунду, стал естественным продолжением внутренних желаний. Он был медленным, он был чувственным, он был знаком, предупреждающим тебя, что в магазине полно вкусностей, что входить туда значит объесться, значит потерять волю и поддаться всем своим соблазнительным хотелкам. После Эггерт сделал то, что не сделал вчера: провел по моим губам большим пальцем, после неглубоко, но очень чувственно погрузил его мне в рот. И сразу отреагировал сладким узлом живот и слабостью – колени. Вот оно… Вот что я желала ощутить вчера.

Из сладкой ловушки я вырвалась первой.

– Не обольщайся, что тебе будет легко.

Обиженные девочки не сдаются так просто.

Вместо ответа он поцеловал еще раз – я чувствовала, как распрягается его стальная подпруга, расстегиваются сдерживающие ремни. Господи, я могла бы целоваться с ним весь день. Слишком ласковые губы, слишком чувственные, слишком притягательна внутренняя сталь – я опять соскальзывала в пропасть.

– Я дам тебе десять секунд на то, чтобы двинуться вперед. Или…

– Или что?

– Я сделаю то, что не сделал вчера, прямо здесь, на траве.

Мне было смешно. Мне было хорошо. Мне было весело – досчитав до восьми, я двинулась вперед.

На этой траве он меня не получит.

(Esperanza – Amadeus)

Я больше не шла вперед – мы шагали рядом, я держала Эггерта за руку. И, кажется, я впервые в жизни была счастлива. Я соскучилась по этому счастью, я чувствовала его в теле, в собственных мыслях, оно текло в меня через чужую теплую ладонь и передавалось обратно ей же.

Не знаю, желала ли я раньше нравиться кому-то так явно, так откровенно – скорее всего, нет. Нравилась – хорошо, не нравилась – «идите в зад». Но ощущать то, что я нравлюсь Пью, было чрезвычайно приятно. Вот теперь я отчетливо видела в голове выход из лабиринта, распахнувшиеся наконец двери коридора. Где-то там будут покатый холм и домик внизу.

– О чем ты думаешь? – спросили меня. – Что создаешь?

– Выход из лабиринта. И дом у подножия холма.

– Ты именно о нем мечтаешь?

– Да. И всегда мечтала. Еще с тех пор, как была маленькой. В таком жили мои дед с бабкой, во Втором Районе, в Гринхилле. Нам пришлось его продать, когда, …в общем, когда стало тяжело.

«И доступ во Второй Район закрылся».

– Опиши мне этот домик.

Я улыбалась.

– Черепичная крыша, уютные комнаты. Цветочные занавески, палисадник у крыльца, лавочка… Когда-нибудь я накоплю на такой в реальности. Наворую, заработаю… Неважно. А о чем мечтаешь ты?

Я не ожидала, что Пью ответит чем-то, помимо шутки, но голос его прозвучал серьезно, глухо.

– О том, чтобы меня больше никогда не предавали.

И та боль, которую я ощутила в нем – скрытая, жгучая, – шибанула наружу.

Я остановилась, прижала его спиной к изгороди, прижалась к нему сама, вдохнула отголосок чужого несчастья, тряхнула головой. И предложила:

– Опиши мне того, кто это сделал с тобой. Я создам его тут, и мы порежем его на куски. Вместе.

Эггерт улыбался грустно. И легко.

В нем плескалась благодарность, смешанная с удивлением, – кажется, он тоже забыл, когда испытывал ее в последний раз.

Не ответил снова, лишь коснулся моих губ поцелуем, и меня сразила наша общая в этот момент открытость друг другу. Хотелось вот так шагать навстречу дальше, все ближе проникать, узнавать, сливаться. Оказывается, взаимные чувства – удивительное счастье.

– С каждым разом мне все сложнее тебя отпускать.

Я рассмеялась, отстраняясь.

Мне виделся день, наполненный замечательными вещами – вдохновением, восторгом, нежностью. То самой любовью, о которой мечталось. И нетерпеливо стучал хвостом ИИ.

– Идем, – я потянула Эггерта вперед. – Чувствую, мы скоро будем на месте.

Дальше был момент тишины, когда мой спутник, чувствуя мою занятость, не мешал. Я же проясняла свои запросы четко, ясно, вдохновенно.

«Домик… Возьми у меня в воображении. Небольшой, красивый, каменные стены. Комнаты изнутри обшиты деревом, оборудованная кухня, цветы на окнах. В палисаднике розы…»

Искусственный разум сочился обожанием – ему нравилось ткать, создавать, детализировать. И чудился в воздухе его ответ: «Будут розы».

«Чтобы в холодильнике нашлась еда, свежие продукты – сухие, на полках в шкафах» – мне было все равно, откуда он будет это брать, вопрос странности появления предметов из воздуха более не мучил. Если матрица создала зеленых монстров, пачку макарон создать тоже сможет.

«И еще люблю, когда есть запасы».

«Какие?» – ИИ не говорил словами, но отзывался чувствами. Мол, проясни.

«Разные. Много…»

Мне в воображении тут же нарисовалась чужая картинка: игривый разум собирался разместить под домом целый склад, в котором найдется всё.

«Да нет же, – я даже рассмеялась вслух, – мне не нужен под домом стадион. Пусть просто найдутся банки с грибами, помидорами, огурчиками… Капуста, соленья, маринады. Варенье. Сухарики…»

Они не были мне нужны, но они были у бабушки. Я любила ее кладовые: казалось, ты находишься в краю душевности и заботы, на банках аккуратные наклейки. Коробки с печеньем повязаны лентами – сказывался талант украшать.

– Почему ты смеешься? – Эггерт улыбался.

– Проясняю матрице про еду.

– Закажи и для меня.

– Какую-то особенную?

– Подойдет жареная курица, картофельные дольки.

Мне сразу представилась ароматная, золотистая, запеченная в духовке курочка, пряный запах специй и трав, картофель в укропе – ИИ наматывал на ус с восторгом. Ему нравилось создавать все, что нравилось всем. Да ему просто нравилось создавать.

– Не очень ты притязательный в еде.

– К лучшему, ведь так?

Я сжала теплую ладонь.

Не думала, что этот день может стать счастливее, но он стал.

Когда после очередного поворота изгородь вдруг закончилась и открылся широкий выход из лабиринта, я застыла, неспособная вымолвить ни слова.

– Что там? – спросил Пью. И сам же ответил: – Выход… Да?

– Да.

– И домик внизу?

Я кивнула. Сложно было говорить: слишком быстро это случилось, и слишком красивым выглядело зрелище. Покатый холм, поросший травой, длинные косые лучи солнца и где-то там – домик с широким крыльцом.

«Лохань, – спохватилась я в последний момент. – Пусть на крыльце стоит купель с теплой водой, откуда так невероятно приятно созерцать окружение». У бабушки такой не было, но пусть будет у меня. Хотя бы в мечте. Стало совершенно понятно, почему многие из матрицы наружу выходить не хотели.

Наверное, потому, что я продолжать стоять в немом изумлении и молчать, заговорил Эггерт:

– Ты невероятная, Кристина.

Я повернулась, удивленная.

– Почему?

– Очень легко проясняешь и проявляешь желания.

– А другие разве не так?

Я полагала, что это просто место волшебное. Пребывая в восторге, любому легко творить.

– Не так. – Эггерт, вероятно, что-то об этом знал. – Не всегда. Многие приходят в матрицу, внешне желая одного, но внутренне мечтая о другом.

Мне сложно было представить, как такое возможно. Пью пояснил:

– Тогда наступает битва с нейросетью, битва с самим собой. Интеллект вытаскивает на поверхность скрытое, даже хорошо замурованное. Ему не важны слова – ему важны чувства, точные, ясные образы и синхронность внешнего и скрытого. У тебя она есть. Ты очень чиста для Третьего Района.

Неожиданные слова. Странные, ранящие, открывающие что-то сокровенное. Ласковые, но почему-то болезненные.

«Ты очень чиста…»

Неужели Эггерт думает, что в Третьем одна только грязь? Там люди – да, разные, плохие и хорошие. Хороших больше, так я всегда думала.

– Ты готов стараться? – спросила я со смешком вместо ответа.

– Стараться завоевать свою даму?

«Свою даму» – никогда не слышала ничего более приятного. Пусть шутка, пусть просто речевой оборот – еще один подарок.

– Да…

– Приложу невиданные усилия.

Я знала, что ему не придется. Но играть в неприступность было изумительно. Так же чудесно, как и ожидать, что на подоконнике найдутся бабушкины цветы, а в духовке будет ждать горячая курица.

– Бежим! – я выдернула руку из ладони Эггерта. Пусть он не побежит, если не захочет, пусть испугается колдобин, но я не могла не лететь вниз по склону, как в детстве. Навстречу лучшему дню в жизни. Он, кажется, смеялся – я неслась вперед.