Глава 7

– Что это за специи? Не кориандр, не мускатный орех…

Курица, вынутая из духовки на противне с картофелем, была замаринована искусно.

– Это лемонграсс, тимьян и семена сельдерея.

Я не ожидала, что Пью окажется знатоком в искусстве кулинарии. «Лемонграсс» – что это? Да и семена сельдерея в нашем магазине, насколько мне помнилось, не продавали.

Мясо нежное; картофель, как заказывалось, в укропе. Хрустящий снаружи, мягкий внутри.

– Ты в этом разбираешься?

Мы ели в «чьем-то» доме, не задаваясь вопросами, откуда внутри матрицы берутся предметы. Слишком соскучились по нормальной горячей еде; в холодильнике нашелся свежий охлажденный морс – он стал для меня «вишенкой на торте».

– Я люблю готовить. Любил.

Эггерт ел аккуратно, даже аристократично – вилкой и ножом. Кажется, слепота не мешала его отточенным движениям, приборами он пользовался как продолжением себя. Не человек, а вечное противоречие. Будучи слепой, я бы, наверное, ела руками.

Утолив голод, я отодвинула тарелку. Спросила, уже не умея усидеть на месте.

– Ты не против, если я пока осмотрюсь? Посуду я уберу и помою, когда ты поешь. Оставь ее на столе…

«Шуруй» – именно так я расценила короткий добродушный жест закругленного ножа, качнувшегося в сторону комнат.

(Austin Farwell – Smile More (Slowed))

Конечно, не все оказалось таким, как представлялось. Где-то в комнатах обои совпадали по расцветке с бабушкиными, где-то разнились. Вероятно, что-то ИИ брал из моих воспоминаний, что-то доделывал на свой лад. Там, где я помнила ясно, (комод в коридоре, рисунок на скатерти и шторах), совпадение мыслей и реальности оказалось стопроцентным. Иные же помещения казались мне частично «чужими» или же попросту забытыми. Но восторг это не умаляло. Если бы кто-то попросил меня занести отметки об этом дне в дневник, описание осмотра мной дома заняло бы добрых три страницы. Я трогала все: стеганые покрывала на кроватях, поверхности лакированных перил, даже ворс ковров. Я заглядывала в каждый ящик, удивляясь той же самой смеси: часть предметов оказалась знакомой, часть – «выдуманной». Нашлась и кладовая с банками – соленьями, маринадами. Совпадала на них форма наклеек и даже почерк бабушки, а вот ленты на коробках с печеньем оказались иного цвета. Все это будоражило чувства: восторг, растерянность, удивление, нежность. Искусственный разум старался как умел, и, наверное, наибольшую благодарность вызывали не сам дом, но именно старания ИИ.

«Спасибо» – он слышал меня, он чувствовал. В этом месте будет здорово «доживать» неделю. Ладно, пусть три-четыре дня, оставшиеся до перезарядки ключа. В душевой теплые полы; в комоде чистые полотенца и комплекты постельного белья. Еды в избытке. Это будут счастливые дни, полные ласкового созерцания и тихого счастья. Пусть дом не полностью такой, как виделось в воспоминаниях, – он все равно классный. И, быть может, гуляя завтра по лесу за ним, я обнаружу красивый пруд, водопад – что угодно. Все, что придет в голову.

Задняя терраса утыкалась в лес, и пахло здесь изумительно. Хотелось жить, хотелось дышать; ощущалась прижатая ко мне ласковая щека кого-то нефизического. Того, кто радовался всему вместе со мной. Какое-то время я размышляла о том, сохранились ли крохи ИИ в ткани бытия того мира, что за пределами матрицы, но не пришла ни к каким конкретным выводам и вернулась в комнату.

Посуда была аккуратно составлена в раковину; Пью сидел в кресле, отдыхал.

Я забралась к нему на колени, обняла за шею, прилегла, удивительно мирная, успокоенная.

– Мечта сбылась? – поинтересовался он тихо.

– Почти.

Эггерт ждал пояснения, и я продолжила:

– Не все совпадает с тем, что было в голове. Но так даже интереснее.

– Формирование точных запросов – непростая тема. С первой попытки ждать идеала не стоит.

– Мне нравится и то, что есть. – Счастливо вздохнула. Хотела сказать: «Здесь нам будет хорошо», – но не решилась. Нельзя, наверное, решать за другого, поэтому сказала просто: – Здесь хорошо.

Такой вот странный отпуск – один на двоих. Оазис в вымышленном мире.

– На крыльце стоит лохань с теплой водой, в шкафах есть сменная одежда. Присоединишься?

– Конечно. Через несколько минут.

– Помочь тебе…туда дойти?

– Я справлюсь.

Пью мягко улыбнулся. Коснулся моей щеки носом, втянул воздух, неспешно выдохнул.

– Тогда…жду тебя там.

Как раз по пути отыщу ему свежую рубашку, штаны, полотенце. Может быть, халат – вдруг захочет?

– Хорошо.

Наверное, так ощущался рай. Когда вокруг переливчатый закат, когда ты по грудь в горячей ароматной воде. Негромкий щебет птиц, запах леса, хвои, чуть влажной земли. Мне казалось, жизнь замерла, и стало ясно, что такое счастье. Счастье – это когда тихо внутри. Когда нет ничего лишнего, когда пустая и легкая голова, когда такое же сердце. Когда ты готов плыть в этой минуте бесконечно, когда среди хаоса мелодий зазвучала одна правильная нота, и ты длишься вместе с ней, ты просто есть. Мир ласков, заботлив, внимателен к тебе, твоим желаниям, мир тебя любит.

Оказывается, я совершенно забыла это чувство. Или, может, не знала его никогда. У меня и раньше не было сомнений в том, что такой дом, терраса и закаты – именно то, чего я желаю. Теперь же, оказавшись в демоверсии собственной мечты, я поняла, что сворую все что угодно, лишь бы переехать в Гринхилл. Но это будет позже, а пока влажное дерево под стопами, удобный подголовник, распаренный, разнеженный разум. В матрице легко чувствовать себя значимым.

Когда скрипнули половицы крыльца, я повернула голову – незряче осматривался Пью, принюхивался к новому пространству. Все-таки он видел затылком или кожей, так мне казалось, – Фил был прав. Кстати, Орина за все прошедшие дни я вспомнила впервые и почти устыдилась этого. Хотелось верить, что склад недолго простоял открытым, что его не разворовали, и мой затылок не огребет увесистую оплеуху. Не в прямом смысле, конечно: Филин никогда не поднимет на меня руку, но бранью обложить может. Ладно, все равно сейчас не до этого.

Пью тем временем прошел туда, где на полу лежала его сменная одежда, начал раздеваться. И подумалось, что это еще одна вишенка на торте: Эггерт оголялся сексуально. Вроде бы просто расстегивал пуговицы на рубахе, просто скидывал ее с плеч – я же млела. От вида его тела, красивых мышц, крепкого пресса, чуть заметной «волосатости», уходящей под джинсы. После открылись взору сильные ноги, красивые икры – плавки он снимать не стал. Ух, шайтан. Хотя я, вероятно, захлебнулась бы от желания пополам со смущением, ушла бы с головой под воду.

Вода колыхнулась, когда в лохань опустился мужчина. Места хватало, наши стопы даже не соприкоснулись.

– Интересный запах…

– Да, какая-то отдушка.

Я тоже заметила приятную «пахучесть» воды.

– Лепестки роз не плавают?

– Нет, – я рассмеялась, – их я не заказывала. Ароматерапию, в общем, тоже. Но она кстати.

На бортике стояли мелкие флаконы: шампуни, лосьоны, гели. Их я успела изучить, как и окружающий пейзаж. А теперь прилипла взглядом к чужой Лейке – она действительно оказалась не такой, как у других.

– Твоя Лейнхарта… – Сложно было понять, тактично ли заводить о ней речь, но я не удержалась. – Она отличается…от других.

Хотелось приблизиться, рассмотреть её, но я не решилась. Даже отсюда видела, что «процент наполненности» Эггертовой души не читается, сложная дополнительная вязь по окружности – тоже.

– Да? Мне сложно сравнить, я твою не вижу.

Ну да. Кстати, процент в моей вырос до тридцати трех – этот факт меня окрылил. Поднимись он до сорока, и можно подавать прошение на переезд во Второй Район. При тридцати трех тоже можно, но, упади он хотя бы на пункт, и включится счетчик. Районы строго регламентировали количество дней, возможных для пребывания в регионе при «пониженном значении». Для Второго Района безопасный процент – «сорок», для Первого – «семьдесят» – нечто для меня запредельное.

– Я могу тебе описать разницу во внешнем виде…

– Это иланг.

– Иланг?

– Запах от воды.

Вот так просто и ненавязчиво Пью обрубил продолжение темы о Лейке. Почему-то предсказуемо. Я догадывалась, что говорить об этом он не пожелает: тайны-тайны-тайны. Эггерт прикрыл глаза, наслаждаясь водой, – его затылок лег на удобный бортик.

– Не понимаю, зачем вообще нужны Лейки. Это тоже часть старого мира?

– Нет.

Я не думала, что он ответил, но Эггерт продолжил говорить с закрытыми глазами.

– Лейки должны были стать частью нового мира, уже контролируемого. Диверсанты, захватившие центры управления, успели загрузить туда программу «Лейнхарта», увы. Они же запустили вирусное разделение мира на Районы.

– Так это был…вирус?

– Да, вредоносная программа, написанная искусно. ИИ не смог ей противоречить, так как она описывала не насилие, а новую систему, «выгодную людскому строю», – обман, конечно. И программа эта начала работать до того, как на центр управления упали бомбы. Так и появились Лейки.

– Для чего они были нужны?

– Для порабощения. Через них можно было бы «штрафовать» дистанционно. Списывать процент наполненности, заставлять массы страдать и подчиняться. Это клеймо, способ управления. Поэтому его нельзя срезать, от него нельзя избавиться – так было заложено.

Боже, …какая дрянь. Получается, что в Лейках – в том виде, в котором они были сейчас, – не было никакого смысла. Правда, и этот смысл отражения процентов использовали для расселения людей по районам. Всегда найдется скотина, сумевшая отыскать выгоду даже в неполноценно сработавшем «вирусе». Я тяжело вздохнула. А после подумала, что, если бы не бомбы, не та война, наши дела обстояли бы куда хуже.

– Их уже не убрать? Искусственный интеллект исчез из ткани бытия полностью?

– По его восстановлению ведутся работы. Сложно сказать, сколько…лет они могут занять.

«Или десятилетий. Или столетий». В общем, быстрых результатов ждать не приходилось.

Какое-то время мы оба молчали, слушали плеск воды, грелись, думали о своем.

Я в который раз взглянула на дом.

– Сложно представить, что раньше вот так просто каждый мог получить дом своей мечты. Просто пожелав.

– Да, мог. В пределах своего участка, конечно. Мог модифицировать его по желанию, изменять. Некоторые супружеские пары расходились из-за несовпадения взглядов на дизайн.

Я улыбнулась. Дай людям все, и они найдут, из-за чего рассориться. Чудаки.

– Неужели создавать было так просто?

– Не совсем. – Эггерт плеснул водой, потер шею; глаза его остались закрытыми. – Модификации пространства были в реальности чуть сложнее, чем в матрице. Здесь – облегченный вариант взаимодействия. Ускоренный.

– Все равно…здорово.

– Да. Но не всем нравилось, что люди, не имеющие возможности купить дом, могли его просто «запросить». Собственно, оппозиция, сбившаяся позже в повстанческие команды, состояла из тех, кто видел в этом факте несправедливость.

Я лишь раздраженно выдохнула – тема бесила. Не она сама, но упоминания жадных до власти людей. А здесь хотелось покоя, тишины и продолжения созерцания закатов. Они были невероятными – долгими, радующими глаза и душу.

– Небо, знаешь, …как лазурь с золотом. Не могу…налюбоваться.

Я спохватилась, что Пью может снова расстроиться: сложно слушать о красоте, зная, что когда-то ты сам мог ее видеть. Не дожидаясь реакции на свои фразы, я придвинулась к Эггерту, спросила тихо:

– Ты позволишь…вымыть тебе голову? Я нежно.

Он мог сам, конечно. Он все приучился делать сам. И позволять кому-то ухаживать за собой – всегда удар по гордости. Как та трость, которой он никогда не пользовался. У него красивые глаза и шикарное тело. Не чрезмерно раскачанное, в самый раз.

– Хорошо.

Почти неслышный ответ – я взялась за стоящий у бортика ковшик. Сначала смочить голову, аккуратно вытереть от воды глаза. Налить в ладошку шампунь, втереть в чужую шевелюру, помассировать… И наши лица так близко, наши тела то и дело касаются друг друга. Но ведь прекрасно не есть десерт целиком – не переходить к поцелуям просто потому, что это позволено. Я действительно сделала все нежно, вытерла голову Пью полотенцем. Взялась мыть свою. А после совершенно неожиданно почувствовала, что устала. Что меня в прямом смысле рубит, и хочется полежать.

– Мне…почему-то хочется спать. Не понимаю…

– Это иланг, я говорил. С непривычки он расслабляет слишком сильно. Полежи.

Наверное, мне это было нужно.

– Ты не против?

Вытру волосы и отправлюсь прямиком в спальню. В следующий раз представлю лохань без отдушек.

– Отдыхай. – Спокойный, мягкий ответ. – Я присоединюсь чуть позже.

*****

(LP – Muddy Waters)

Я проснулась, когда за окном начало темнеть, и пригодился зажженный торшер, стоящий на тумбе. Он мягким маяком разгонял полумрак спальни. Рядом со мной все так же пусто, и наполовину застелена кровать – я подлезла под край одеяла, так сильно хотела спать, когда вошла сюда.

Пью не было. Свесив ноги с высокой постели, похожей на бабушкину деревенскую, я накинула на плечи халат, сунула ноги в мягкие тапки. Казалось, что с момента моего засыпания до пробуждения прошла целая вечность, что я нахожусь в некой иной реальности. Сместилась. Наверное, то были игры разума внутри искусственной матрицы. Эггерт был прав, когда говорил, что здесь легко потеряться, слиться с чужеродной материей, слиться из нормального существования. По внутренним часам около девяти вечера – полагаться на те высокие «бим-бомы» с гирями, что стояли в столовой, я бы не стала.

Эггерт сидел на крыльце, на широкой деревянной скамье. Не знай я о том, что он незрячий, я подумала бы, что Пью созерцает догорающий закат. Любуется, размышляет. Мелькнула, было, досада – «ведь обещал завоевывать меня сегодня», – но быстро улетучилась. Я догадывалась, что происходит: нечто изнутри мешало Эггерту решиться на сближение. Воспоминания, свежие еще шрамы, невидимая баррикада, оставленная тем в его прошлом, чьего имени я не знала. Той. Нечто неприятное в неудачном опыте Пью было связано с женщиной, и слова про предательство, прозвучавшие сегодня, относились к ней же. Я не знала деталей случившегося, но отлично чувствовала последствия.

– Ты еще тут?

Наверное, это было по-своему фамильярно – просто забраться к нему на колени, сесть лицом к лицу, но так было нужно.

Пью улыбнулся краешками губ.

– Тут. Прости, что заставил тебя ждать. Хотел, чтобы ты поспала.

– Для чего? Для того чтобы после мне хватило сил выдержать твои притязания до самого утра?

Его позабавило слово «притязания», но вслух Эггерт ничего говорить не стал. Он был красив, он был загадочен, притягателен, и что-то мучило его изнутри. Сейчас он виделся мне привычно закрытым снаружи, но открытым и очень ранимым изнутри. Настоящим, что ли, каким бывал редко. Поднялась и опустилась его грудь – Пью вздохнул. И нестерпимо сильно захотелось сказать ему что-нибудь хорошее.

– Я – не те люди, которые обижали тебя в прошлом. – Пусть будет открыто с обоих сторон. – Я бы не стала причинять тебе боль.

– Ты обворовала меня. – «Уже причинила». Он напомнил про это беззлобно, просто констатируя факт.

– Тогда я не знала тебя.

– А теперь знаешь?

– Теперь я тебя чувствую.

– Этого достаточно?

«Достаточно ли» Я не знала. Но точно знала, что Эггерт пахнет для меня домом и ощущается им же. Что он мне не чужой и чужим по непонятной причине никогда уже не станет. Его внутренняя боль совершенно иначе отзывалась во мне, нежели боль других, – она меня мучила, как наждачка. Она была лишней.

– Я знаю, что то, что у меня внутри есть по отношению к тебе, настоящее. – Может быть, ему было интересно об этом слушать, а может, совсем нет. Но мне хотелось сказать. – Ты мне нравишься, сильно.

Пауза.

Казалось, глаза Эггерта опять смотрят мне в душу, и взгляд этот говорит: «Зачем ты мучаешь меня?» Он действительно не желал ни с кем сближения сейчас – слишком свежи были внутренние порезы. Однако я ему нравилась, и эти противоречия причиняли ему дискомфорт.

– Кристина…

А мне не хотелось никаких «Кристин». И я пошла в бой, как умела.

– Знаешь, ради тебя я бы даже нашла нормальную работу. Бросила бы воровать.

Сложно, наверное, знать, что ты слеп, что не сможешь обеспечить женщину, если решишь с ней жить. Что не сможешь быть полноценным добытчиком и всегда, каждый день будешь ощущать себя обузой. А я бы смогла в этом случае кому-нибудь открыться? Наверное, нет. И потому «давила» на него так, как хотела бы, чтобы давили в подобный момент на меня.

– Я радовалась бы, возвращаясь домой. К тебе.

Я предлагала ему сейчас очень много на самом деле – я предлагала ему себя. Сообщала о том, что принимаю его любого, что это самое принятие для него возможно. Не важно, слеп он или зряч. И ощутила, как натужно Эггерт пытается стянуть края стремительно расширяющейся внутренней раны – я надавила на больное.

– Не закрывайся…

– Мне больно. – Он процедил это неохотно.

– Пусть так будет. Ныряй в эту боль. – Он все еще пытался бороться, но я не позволяла. – Ты сильный, ты справишься, и так надо.

Я действительно делала ему больно намеренно: мне нужно было, чтобы чернота хлынула наружу. И она хлынула. Пью обожгло изнутри раскаленным железом – воспоминаниями, недоверием, обидой. Меня обожгло тоже, и я привычно взяла это на себя.

– Обними меня, – прошептала, – обними крепко.

Он прижался, все еще силясь закрыться – уже бесполезно. Я стала каналом его агонии наружу и удивилась тому факту, что процесс в этот раз идет иначе. Раньше я наполнялась чужим зловонием, как болотный мешок, – здесь же просто пропускала все через себя. Нежность – вот, что работало внутри. Моя к Пью нежность, она делала все края мягкими, все осколки гладкими. И я горела желанием, чтобы вся гадость вышла из Эггерта наружу.

Ему хотелось хрипеть, его рвало изнутри. Ему сейчас казалось, что каждую его клетку вывернули наружу, оголили нервы и поливают их серной кислотой.

– Ныряй в это…ты не один… – шептала я.

Если бы не непривычная мягкость внутри меня, меня бы обожгло кислотой тоже – так случалось в прошлом. Но не теперь. Теперь я обволакивала заботой его, каждую детальку его существа, каждый винтик, каждый болтик, каждый элемент, являющийся узором Эггерта. Я впервые ныряла в чей-то мрак без страха, что он покалечит меня, что скопится на моих собственных стенках, что будет царапать сутками напролет.

Я поцеловала его в губы – опаленного внутренним страданием, вливая в него чувство «я тут, я тут, ты не один…». Я словно со стороны наблюдала, как шипящие до того края раны теряют свой адов огонь. Я была целительной мазью и бальзамом, и сегодня я вознамерилась вывести все, что мешало Пью нормально жить, наружу.

– Зачем ты это делаешь?

– Зачем спасаю тебя? – В этой непростой для нас обоих ситуации я умудрилась даже улыбнуться. – А кто иначе будет мешать мне спать?

– Ты не знаешь меня, Кристина…

– Я хочу тебя. Любого. Загадочного, уникального, закрытого, открытого… Хочу тебя для себя.

Что-то стало триггером при этих словах, потому что Эггерт впервые сделал то, чего я ждала от него все это время – довольно жестко взял меня за волосы на затылке. И поцеловал так, что мир дрогнул под моими ногами. Стало ясно, что этой ночью я из его объятий не вырвусь.

Наконец-то.

– Покажи мне, где спальня.

Я соскользнула с коленей и потянула Эггерта за собой.

Чего я раньше никогда в жизни не делала, так это не занималась любовью, параллельно пропуская через себя чужую боль. Просто я чувствовала его каждой клеткой, открывшегося впервые – напористого, жесткого, ранимого. Ранимого, потому что невидимых ран в ауре, сердце и душе Эггерта, было множество. Только мне было все равно. Он умел быть мужчиной не только в моем представлении о нем – он стал им наяву. Каждый поцелуй – виртуальная потеря сознания для меня, – каждое касание шеи, груди пробуждали желание научиться молить. Молить о том, чтобы процесс не останавливался. Мне в мозг ударяла его властность и его же боль – странная смесь, чем-то даже приятная – никогда в жизни я не могла подумать такого. Наверное, похожие чувства испытывают те, кто наблюдает за раненым героем, поднимающимся с земли для того, чтобы добить врагов. О нет, Эггерт был далеко не повержен, он был чувствительно оцарапан, и это отнюдь не умаляло его мужественности. Наоборот. Аккорд силы и мелкий диссонанс от беспомощности – удивительный контраст.

Впервые я работала проводником чужой болезненности в режиме реального времени. Я наконец стала добровольной мухой, попавшей в сети, и эти сети опутывали меня куда глубже, нежели снаружи. Мы с Эггертом смешивались дыханием, аурами, телами и энергией. Я отдавалась ему безропотно – он оставался жестким с примесью нежности, он вливал меня в себя с каждым толчком, каждым «входом», он наполнял всем, чем являлся сам, и я «просачивала» лишнее наружу.

Пью оказался идеальным любовником. Именно таким, о котором мне грезилось тогда, когда я его «не потрогала». В постели он лишал мыслей, он заставлял слепо искать только его губы, его руки, он заставлял хотеть давать. Наконец я смогла трогать, ощупывать его лицо, пока меня распластывали, наконец могла гладить его спину, в который раз убеждаться, что таких мышц у слепца быть просто не может.

Эггерт чувствовал все. Улавливал малейшие нюансы по дыханию, движениям, касаниям, звукам – он тормозил тогда, когда это было нужно, замедлялся, чувствуя, что замедление вызывает мою эйфорию. Он не то умело играл на чувствительности, не то издевался – и то, и другое ощущалось невероятно сладко. И с неким сожалением я понимала, что второго мужчину – такого, как Пью, – я не найду. Никто не сравнится с этим странным человеком, столь беспомощно припадающим на колено после того, как споткнулся, столь мистически закрытым, что хочется бесконечно подбирать ключи. И столь притягательным, что трахаться с ним – все равно, что водить многомиллионную яхту или управлять атомно-боевым истребителем. В процессе секса он раскладывал тебя на атомы, и ты любил в нем все: его закрытость, привычку отшучиваться вместо серьезных ответов, умение становиться защитным бункером во время объятий.

Ему было так естественно сдаваться, ему хотелось подчиняться. Еще и еще. И непонятно почему грызло чувство, что этого «еще» больше не случится.

Я содрогалась под ним в оргазме, с удивлением осознавая, что боли больше нет. Нет в нем, нет в наших аурах, её просто больше нет. Мы потные, вздрагивающие, мы удовлетворенные каждым рецептором.

И за окном темно.

Торшер больше не горел – кто его погасил, когда?

Ничьи пальцы ранее не касались меня с такой нежностью. Когда поверхность твоего тела – прекрасная карта, которую изучает мужчина. Неторопливо, осторожно и очень увлеченно. Именно под пальцами Пью я чувствовала себя красивой, чудесной и беспомощной. Я вдруг поняла, что это я согласилась с ним быть слепой – не спрашивать лишнего, не выведывать чужие тайны. Я просто приняла то, что есть, таким, каким оно было. Никогда раньше я этого не делала и не думала, что когда-либо сделаю. Мы снова были с ним «дома». И пусть вокруг искусственная матрица и не существующий в реальности дом – все ощущалось настоящим: луна за окном и более всего чувства внутри меня.

– Ты ведь не собиралась со мной спать.

Улыбка в его голосе, теплота. Оказывается, он тоже вспоминал момент нашей встречи в баре.

– Не собиралась. Но передумала.

– Что повлияло на это? 152e1bc

– Ты.

Я в него влюблялась. Кажется, уже влюбилась. Когда успела в это провалиться так плотно, в какой момент? Пятой точкой я понимала, что поплачусь за столь спешную открытость, что обратный конец палки однажды ударит меня по лицу, но влюбленным верится, что карма – не для них. Что сказки случаются, что это – тот самый случай. Пью, конечно, еще не открылся, не поверил в мою искренность и глубину намерений, но однажды поверит. Я хотела запутаться в него, завернуться и забыть, что существует мир вокруг. У него такие губы, что кроме секса ни о чем не думается, а его теплые ладони рождают в душе новый мир.

– Знаешь, что ты сделала? – он прижал меня к себе, вдохнул запах моих волос.

Я знала: я выпустила наружу его боль. Сделала бесплатно то, за что другие люди платят огромные деньги. Бешеные иногда, последние. И впервые не ощущала себя ни грязной, ни тяжелой, потому что добавила в процесс любовь. Ранее это не приходило мне в голову – любить людей и сам процесс, раньше хотелось от этого избавиться. И дерьмо застревало. Эта ночь подарила мне одно из самых ценных душевных открытий – я могла быть проводником, не болея. Конечно, новую идею еще предстоит понять, отточить, осознать. Но главный недостающий ингредиент в идеальном зелье был наконец найден. Я не знала, смогла бы я сработать так с чужим для меня человеком, – это когда-нибудь предстояло проверить.

– Знаю.

У него было спокойно внутри, мирно. Не горели больше обожженные края ран, не пахло паленой кожей, не плескалась нефтью чернота разочарований.

Эггерт прижал меня тесно, как никогда, обнял рукой, положил сверху ногу. Закрыл в «домик».

Нам бы мирно спать, мечтая о продолжении ласк, когда проснемся, но усиливалось внутри меня эфемерное беспокойство. Пью срастался изнутри, исцелялся, становился силен. Становился собой – тем собой, которого я никогда не знала. Мне бы радоваться тому, что впереди райские деньки, я же вместо этого прислушивалась к тому, как свиваются обратно в тугие канаты порванные до того веревки. Красивый процесс, удивительный. И тревожно-пугающий.