Глава 8

(Power-Haus, Christian Reindl – Diya)

Просыпаться в одиночку неприятно, но я, кажется, начала к этому привыкать. За окном темно, полночь; Пью рядом не было. Одевшись, я отправилась на его поиски.

Эту площадку для «пикников» чуть поодаль от дома я приметила ранее – удобные кресла из ротанга, костровище, обложенное серым камнем.

Да, он был там, Эггерт.

Не знаю, чему я удивилась больше: тому, что он самостоятельно развел костер, возле которого теперь сидел, или тому, что он курил. Он не курил до этого момента, а сейчас делал это расслабленно, с наслаждением. Где он все это время хранил сигареты, почему не использовал раньше?

Все еще сонная, я потерла глаза, опустилась на кресло с противоположной стороны, на автомате отметила, насколько ровно сложены «шалашиком» бревна.

– Ты не обжегся?

О слепом привыкаешь заботиться, думать за него.

– Нет, все хорошо.

Затяжка, выдох дыма в ночной воздух.

– Ты не курил…раньше.

– Не хотел, чтобы это влияло на глаза.

– А сейчас?

Пью улыбался.

Это заняло несколько продолжительных секунд, прежде чем я осознала случившийся факт: Эггерт смотрел на меня. Зрачки его были сфокусированы, взгляд направлен точно «на цель» – такого раньше не было.

– Ты…видишь!

Я не успела даже обрадоваться, я собиралась, однозначно собиралась взорваться от восторга, но что-то тормозило меня и царапало. Наверное, как раз этот самый взгляд – прохладный, цепкий. Я не видела такого у Эггерта раньше. И радость моя сдувалась на подлете, как зацепившийся за шипы шарик.

– Вижу, – спокойный ответ, долгая пауза. – И, значит, все случилось как надо.

«Как надо?» – нужно было заострить внимание на этих словах, но у меня пока не выходило. Пью впервые рассматривал меня, видел мою внешность, которую до того изучал лишь пальцами, и я не могла расшифровать его реакцию на меня. Неожиданно кольнуло что-то, похожее на стыд, а следом мысль: «Вдруг я не соответствую тому, что он представлял?». И еще это родимое пятно… Захотелось прикрыть висок ладонью, но я сдержалась.

– Я выгляжу не так, …как ты думал?

Воспринимать себя красивой было гораздо легче, когда он меня не видел, не мог оценить, как делал сейчас. Ответа не последовало, как будто это было не важно, как будто где-то на фоне Эггерт обдумывал процессы куда более важные, нежели чья-то внешность. Всплыли сказанные им слова: «Значит, все случилось как надо…», – что все-таки это означало?

Мой мир покрылся неуловимой, почти незаметной пока паутиной подозрений.

Натыкаться на его прямой изучающий взгляд было сложно: оказывается, зрячий Эггерт – это красивый, но совершенно незнакомый Эггерт. Цельный, с восстановившимися внутри шестернями и неподвластным мне ходом логики. Казалось, что снаружи зябко, хотя грел костер.

Я брыкалась в те моменты, когда начинала нервничать, сделала это и теперь.

– Почему…я чувствую себя так, будто сыграла роль в каком-то спектакле? – спросила о том, чего боялась более всего. – Ты меня…использовал?

– Ты часто использовала других людей и их богатства, чтобы получить выгоду. Так почему тебя удивляет то, что кто-то мог использовать тебя?

Я не понимала, что происходит. Но было стыло уже изнутри – что-то шло не так, ломалось, кренилось. Пока еще неслышно. Казалось, катастрофа еще не дошла сюда, но я уже ощущаю ступнями, как трясется земля. Пусть пока еще нет грохота и обрушений, но ударная волна уже случилась. И она дойдет сюда.

– Из какого ты Района? – спросила, не зная, зачем. Севшим голосом, предполагая ответ.

– Из Первого.

Эггерт казался мне стальным. И чуть снисходительным.

– Тебя действительно зовут Эггерт?

– Да. Как я говорил, это одно из моих имен. И еще не так давно я жил и работал в Кирстауне…

Кирстаун – столица Первого Района. Город-сказка, город, до которого простым смертным не добраться.

– …занимался разработками по созданию нейроматриц и восстановлению алгоритмов искусственного интеллекта.

– Вот почему ты так много об этом знаешь…

– Именно. И я продвинулся далеко, очень далеко. Не всем это нравилось…

Я смотрела на нового Эггерта, другого, совсем не того, который недавно лежал со мной в постели. Там был Пью, он умел быть теплым. Этот новый человек, кажется, не умел. Он был умен, расчетлив, наверное, он обладал невероятным интеллектом – от этого почему-то не становилось легче.

– Против меня был сговор. Некоторые из высокопоставленных лиц решили, что прогресс нам ни к чему, и меня очень умело…подставили. Ввиду пережитого стресса, достаточно болезненного и внезапного, подкосившего физическое тело, я ослеп. Меня не стали убивать, отправили в Третий Район. Сочли безопасным.

Безопасный «Пью»… Еще Филин говорил: не лезь к нему, держись подальше. Но, кажется, это все равно бы не помогло.

Я почему-то не могла смотреть ему в глаза теперь. В эти самые чуть раскосые глаза, такие расслабленные раньше. Взгляд их теперь был бритвенно-острым, скальпельным. К тому же я внезапно застеснялась себя: сказалась разительная перемена в отношении ко мне Пью. Почувствовала себя если не уродливой, то однозначно «не такой». И больше не красивой. Глупо полагаться на чужие суждения касательно собственной внешности, но мы, люди, часто это делали, не умея оценить себя самостоятельно. Желательно с отметкой в плюс.

– Передо мной стоял выбор: просто существовать слепым и немощным либо попытаться найти выход. Я пришел к выводу, что если уберу тот самый возникший экстренный уровень боли, то смогу вернуть зрение.

– И ты нашел меня.

Мой голос сел. Он был тих, я старалась говорить ровно. Внутри меня уже где-то «бахнуло», но пока как в фильме, как на экране, когда события не кажутся настоящими. Они покажутся потом, и ущерба от разрушений это не умалит. А я так радовалась, выходя из спальни, что процент моей Лейки впервые достиг отметки пятьдесят один. Я была счастлива, умиротворена, абсолютно довольна жизнью. Сейчас моему плечу было холодно, его морозило, потому что процент «стекал».

– Да. Я тебя нашел. Узнал, что добровольно ты по своей специализации работать отказываешься, выяснил, чем занимаешься сейчас.

– И подкинул мне карту.

Я не была дурой, я быстро соображала. Только недостаточно быстро в этом случае – в случае с Пью.

– Конечно. Думаешь, случайно в твоих руках оказалась карта артефактов? Я позволил нео-ключу отметиться на ней, я заплатил за это.

Вот как оно чувствуется, когда тебя используют. Неприятно. Как будто ты больше не важен, как будто тебя обесценили, как будто тебя как личности больше нет. Кажется, в этот момент я решила, что использовать людей больше не буду, чтобы они это чувство никогда не переживали. Или не переживали хотя бы по моей вине.

– Я знал, что ты ухватишься за возможность заполучить столь ценный предмет, придешь за ним. Что я позволю тебе его взять, а после отыщу. Знал, что потенциальное «наказание» за воровство ключа будет пугать тебя, и тогда я предложу тебе сделку: я забуду о краже в обмен на услугу. Ты применишь свой талант, я не сдам тебя властям. Мы оба в выигрыше, инцидент исчерпан.

Ловко. Умно. Тактично все верно просчитано. И почему-то грустно.

– Я не ожидал только, что ты случайно используешь ключ, что мы окажемся здесь. – Пью улыбнулся. – Что ж, это тоже…было…интересно.

Конечно, он все знал о матрицах, он с ними работал. О запросах ИИ, о форме взаимодействия с ним, был в столице ведущим специалистом в области разработок. Мне становилось все холоднее; казалось, из моего нутра выметается ветром пыль, как из заброшенного дома.

И следовало спросить о важном – я всегда так делала, чтобы не гадать и додумывать. Додумывать больнее, чем принимать правду. Даже плохую.

– Значит, все то, что случилось…здесь, …было для тебя…неважным?

Он молчал; потрескивали дрова в костре.

Молчание – тоже ответ. Очень красноречивый.

– Отлично ты использовал себе на пользу мои чувства…

Стоило признать очевидное.

Впервые его голос сделался почти таким же мягким, как раньше. Почти.

– Я не собирался вовлекать в это чьи-либо чувства – твои, свои. Это не являлось частью моего плана.

– Но они…вовлеклись.

(LP – Forever for Now)

Мне хотелось назад, в спальню. Не сидеть здесь у костра, но вновь нежиться в теплых ладонях, хотелось назад во времени, куда-то в другую реальность. Я пересилила себя, посмотрела на Эггерта прямо – на нового, на старого. Я искала в нем что-то знакомое, отголоски того человека, недавно ласкавшего меня в спальне. Прижимавшего к себе, обнимавшего, прячущего в «домик».

– А это все, что случилось в лабиринте, – случайность? Досадная для тебя?

Этой досадной случайностью стало мое сердце.

– Не делай сложно там, где должно остаться просто, Кристина.

Тихий ответ. И убивший наповал.

Еще час назад я была уверена, что буду желать наслаждаться этим местом следующие несколько дней, теперь я едва ли была способна его выносить. Все ложь. Все. Картон, декорации, ненастоящее, ненужное… Искусственный дом, ложные чувства, сплошные иллюзии. И хитроумный план.

Пью докурил, теперь он крутил в пальцах снятый с цепочки ключ. И набалдашник его светился – пока еще тускло. Но он светился.

– Ты говорил, что ключ зарядится через…

– Он никогда не разряжается.

– Очередное вранье, значит.

– Ты никогда в этой жизни никого не обманывала? – Невидимый хук в челюсть. – Ключ не теряет энергию, его можно использовать в любой момент.

И Эггерт, кажется, собирался использовать его сейчас. Значит, прощай это место, этот дом… Наверное, стоило попросить о том, чтобы мне дали десять минут попрощаться, но делать этого больше не хотелось: уже пахло близким темным Дэйтоном, его грязными улицами, темнотой. Обиженным Филином и моей пустой квартирой. Вот так иногда заканчиваются сказки.

Я беспрерывно терла лоб, чувствуя подступающее смятение. Мне будет тяжело следующие дни, недели, возможно, месяцы. Я опять вляпалась в любовь, я проиграла без боя – хорошо, если теперь Лейка не сольется до нуля.

Мне придется научиться без него жить, без Пью. Пропустить через себя его ложь, попробовать не спечься – пока я еще могла мыслить рационально, как тактик, как солдат, который знает, что, прежде чем страдать, нужно доползти до защитных стен.

Я приучала себя смотреть на нового Эггерта через «тяжело». Не стоит ему видеть, что его ненамеренный удар почти сломал мой остов – все верно, разнеженный человек чувствует боль десятикратно. И мне не хотелось слышать что-то похожее на «не драматизируй». Следующие слова я произнесла по возможности ровно.

– Теперь, когда ты получил то, что хотел, когда «инцидент исчерпан», ты отправишь меня домой?

Тишина. Здесь все-таки хорошо пахло – травой, листвой и хорошей ночью. Жаль, что у этого костра случился именно этот разговор, а не какой-нибудь другой. Когда-нибудь снова я воскрешу в памяти то хорошее, что подарил мне ИИ, отделю чистые чувства от болезненных. Но пока…

– Я мог бы.

Мне делалось все муторнее. Что значит «я мог бы?

– Но?

– Но у меня к тебе будет еще одна просьба.

– Просьба?

– Выгодное предложение.

– А если я откажусь? – кажется, меня зае№али выгодные предложения.

– Я неплохо изучил тебя, Кристина. – Эггерт был прохладен. Наверное, положение в обществе у него было очень высоким, как и звание. Наверное, он командовал людьми. Что ж, он отлично косил под забулдыгу в «Двух Лунах», мое ему уважение. – Думаю, выслушав меня, ты не откажешься.

Изучил меня он действительно хорошо. Во всех местах. Вот только не с тех сторон моего характера и души, с которых бы мне хотелось.

– Я могу отказаться?

– Сейчас нет.

– А когда выслушаю тебя?

– Когда выслушаешь, да.

Мне хотелось с ним расстаться. И побыть еще. Я пока себя не понимала, быть может, я на что-то надеялась, быть может, верила, что не все восприняла верно. Что что-то еще можно наладить.

Пью поднялся с кресла, и ключ в его руках засиял – наверное, он, в отличие от меня, управляется с ним профессионально. Как все это стыдно, противно; подкашивать новые понимания меня начали только теперь. Вот уже почти сформировалась дверь на выход – сияющий прямоугольный проход. Прощай, ненастоящая матрица, подарившая столь много.

«А отобрало все это не ты, – адресовала я пространству. – Отобрал он… И я сама у себя, потому что слепой из нас двоих все это время была я».

– Эта дверь ведет туда, куда нужно мне?

– Она ведет туда, куда нужно мне. У тебя есть выбор: остаться здесь или следовать за мной.

Он точно командовал людьми. Однозначно. Ему это было так же привычно, как, наверное, просовывать руки в дорогую кожу перчаток, собираясь в театр.

Я огляделась. В этом месте я ощутила свою значимость, здесь она и останется.

Из матрицы в любом случае нужно выйти в реальность. Не важно, куда. Из реального места, пусть даже далекого, я смогу добраться в Дэйтон, из иллюзии не смогу.

Пью шагнул в марево, не дожидаясь моего ответа. И исчез.

Я вдруг поняла, что мне хочется здесь остаться, сесть в это кресло, посмотреть на костер уже в одиночестве. Как-то перестрадать, пережить кризис. Но нельзя, никто не вернется сюда за мной, и я погибну.

Дэйнтон – пусть темный, пусть неприглядный – показался теперь родным и желанным. Это место – нет. И я, страдая от того, что не имела шанса побыть в таком нужном мне сейчас одиночестве, шагнула в плавающий проход.

*****

(J2 feat. Casey Hensley – Devil Inside (feat. Casey Hensley))

– Сколько ты хотела за него получить? – Эггерт держал ключ в руке – набалдашник его гас. – Тридцать тысяч? Пятьдесят?

Марево исчезло за спиной, стоило мне ступить на дорогой ламинат просторной комнаты. Отвечать по поводу цены не хотелось, и я буркнула:

– Вроде того.

Пью смотрел на ключ с восхищением и сожалением – так смотрят на вещь, которой хотели бы обладать, но которую, к сожалению, нужно вернуть туда, где ей место. Интересно, откуда он его взял и как смог пронести в Третий Район?

– За двухнедельное владение им, то есть за аренду, люди готовы платить двести пятьдесят тысяч. Сумму за единоличное владением нео-ключом я тебе даже озвучивать не буду.

«Миллионы?»

Спасибо, что еще раз указал мне на то, где я прогадала. Кажется, за последние дни я прогадала везде, без исключения. Просто профессиональный лузер. Только бы тупая душевная боль не стала привычной: я не хотела с ней жить.

– Где мы?

– В моей квартире.

– В Кирстауне?

– Да.

У меня пересохло в горле, и возникло странное ощущение, что пространство пытается отторгнуть меня – иллюзия, идущая изнутри. Мне здесь не место, здесь обитают счастливые люди с процентом Лейки выше шестидесяти шести. Я здесь грязь на подножке автомобиля – слишком удрученная, слишком низко павшая. Трудно стало даже дышать.

– Ты подставляешь меня… Знаешь об этом?

– Это мой дом. И сюда никто не придет.

– Если меня обнаружат в этом городе, мне светит не просто штраф и депортация – мне светит тюремный срок.

– Значит, не гуляй по улицам.

Это шутка? Смешливое предупреждение? Кажется, Пью не относился к возможным губительным последствиям для моей судьбы серьезно. И лишь тревога, отразившаяся на моем лице, заставила вновь стать прохладным, зацементированным.

– Сейчас ночь. В этот дом никто не придет, это я гарантирую. Успокойся.

Сложно было это сделать. Я впервые огляделась и поняла, что никогда не видела настолько больших квартир. Казалось, она занимает добрую половину этажа – комнаты, коридоры, комнаты. В одной только гостиной все пацаны нашего двора могли бы играть в футбол. Мягкие невидимые светильники были включены, будто знали о возвращении хозяина, мебель удобная, стильная; нигде ни пылинки. Если бы я вернулась в свою квартиру спустя неделю, белесый слой пыли был бы с тетрадный лист толщиной. Может, в отсутствие Эггерта здесь кто-то наводил порядок?

По моему ледяному плечу было ясно одно: проценты в моей Лейке сливаются, и, значит, мне желательно как можно быстрее выслушать предложение Пью, отклонить его и вернуться домой. В тишине раны залечивать проще. Находясь здесь, я подвергаю себя опасности во всех возможных смыслах.

– Говори, что ты хотел от меня. И разойдемся.

Я продолжала стоять там, где вышла из «двери». Не двигалась ни влево, ни вправо. Не спешила ни разуваться, ни «чувствовать себя как дома». А вот Эггерт наоборот. Выдохнул с облегчением, повел плечами так, будто они затекли, и потер шею.

– Мне нужно ополоснуться после…после всего. Ты не против? Можешь занять эту комнату пока. – Его рука указала на ближайшую спальню, в которой не горел свет. – Я скоро вернусь.

Он снял ботинки, аккуратно поставил их на обувницу и пересек гостиную, скрывшись за одной из дверей.

Я обувь сняла тоже. И отправилась в комнату, которую мне предложили для «отдыха».

«Ополоснуться после всего?»

За окном было темно. Поздний вечер или же ночь. Кирстаун. Красивые клумбы, витые ограды, изумительно ровный асфальт – я удивлялась даже ему. Дороги Дэйтона были разбиты вдоль и поперек, не было ни одного мало-мальски приличного участка. Трещины, выбоины, ямы… А тут картинка кусочка ночного района – спокойного, мирного. Наверное, тут никто не воровал и не боялся краж. Зачем, если все счастливы, у всех достаток?

Разлом в моей душе рос тем сильнее, чем глубже я осознавала разницу между мной и хозяином этого дома. Я жила и суетилась по поводу бытовых вещей в темном месте; Эггерт работал над стратегически важными задачами в светлом мире. Он преследовал глобальные цели, он наперед видел измененную картину мира, я же была обеспокоена лишь тем, окажется ли в магазине в следующий раз картофель. Или же опять перебой с поставками. Эггерт предвидел будущее другим, улучшенным – я раздумывала, что бы еще спереть. Он жил в хоромах, судя по книгам на полках, много читал, думал, анализировал – я мечтала о глотке розового игристого в баре у Фила.

Ополаскивался Пью для того, чтобы как раз не быть больше «Пью». Чтобы смыть с себя воспоминания о вынужденном пребывании в Дэйтоне, о его прокуренных злачных местах, смыть с себя тоску пребывания в вечной ночи. Он смывал в себя бессилие, потому что более не был слеп и мог преследовать свои глобальные цели дальше. Они у него были, эти цели – я теперь это понимала. А я говешка, случайно прилипшая к подошве чужого ботинка, и прятаться мне в Кирстауне по сточным канавам. Мне не нравилось ощущать себя никем, но и сбросить это чувство, находясь здесь, я не могла. Попросту не выходило.

«А ведь мы совсем недавно мылись в ароматной воде… Может, и ее запах Эггерт мечтал смыть тоже?»

В комнате, которую мне выделили, стояли по бокам две односпальные кровати – такая подошла бы для ребятишек. Правда, здесь не было ни игрушек, ни рисунков, ни компьютерных столов, и спальня ничем, кроме отдельных кроватей, детскую не напоминала. Меня, однако, ошпарила мысль о том, что у Пью могут быть дети, жена. Дом вроде бы пустой, но как знать наверняка? В Первом тоже, наверное, случаются разводы.

Мне хотелось взглянуть на собственную Лейку, увидеть процент случившегося «ущерба», но я не рискнула снимать куртку и включать свет. Вдруг кто-то заметит мой силуэт с улицы? Потому я стояла во тьме – мне привычно.

А после Эггерт вернулся. Одетый уже в другую свежую рубаху и брюки, пахнущий совсем другим гелем для душа – не «матричным». Даже волосы «перемыты». Почему меня терзал этот факт, почему по-своему ранил?

Быть может, он заметил расстройство на моем лице, а может, испытал нечто иное, но, когда он протянул ко мне руку, чтобы коснуться лица, я ее отбила. Несильно, «по-детски», но шлепнула быстро, резко.

– Не трогай меня больше.

В нем мелькнуло что-то от прежнего Пью, и я так и не поняла, хотел ли он утешить меня или, возможно, что-то прояснить для себя самого – всё это уже было не важно. Разлом между нами становился тем шире, чем больше времени я здесь проводила.

– Идем в гостиную, поговорим.

Эггерт верно расценил мое замешательство, потому что добавил:

– Окон не бойся. Они непроницаемы с обратной стороны. С улицы нас не видно.

Ну да, это же Кирстаун. Здесь «технологии».

Вино он наливал «дорого», искусно. Открыл бутылку красного, достал два бокала, поставил их на стол, но я лишь качнула головой.

– Это урожай хорошего года.

Вопросительно изогнутая бровь, а я все не могла привыкнуть к его зрячему взгляду.

Пусть будет урожай хоть какого года. Зачем мне делать глоток, а после всю жизнь скучать по этому вкусу, думать о том, как заработать на бутылку стоимостью в мою годовую зарплату? Хотя у меня и зарплаты-то не было.

– Начинай уже рассказывать, для чего я здесь.

– Начну. – Эггерт пригубил вино, и даже по его ауре, по промелькнувшему на лице страдальческому довольству я поняла, что вино хорошее. И что он устал от пойла в барах Третьего Района. – Но, что бы ты ни услышала сейчас, ответ ты мне дашь утром.

«С чего это? Для чего мне проводить здесь ночь? Если только он не собирается убедить меня сказать «да» в постели».

– Спать я с тобой не буду.

– Кажется, я уже слышал это ранее.

Слышал. И я просрала собственные слова, молила его о руке в моих трусиках на траве в лабиринте, а после мечтала о его навалившемся сверху теле в домике матричного «Гринхилла». Теперь я заявляла то же самое, он, конечно, имел право мне не верить.

«Лузер» – здесь все пространство напоминало мне о том, что я лузер. Здесь оно смеялось надо мной и не воспринимало серьезно. Ладно, не важно все это.

– Рассказывай.

Я так и не села ни на кресло, ни на диван. Я не воспринимала этот дом местом, в котором могла расслабиться и имела на это право, я не «стыковалась» с ним. Продолжала стоять. Наверное, из вежливости, Эггерт не стал садиться тоже. Он помолчал, выстраивая цепочку мыслей, а после заговорил:

– Еще не так давно моя жизнь была налажена и размерена. Хорошая интересная работа, большие достижения. Помолвка… Я собирался жениться, заиметь полноценную семью.

Я честно пыталась, чтобы мне не было прогоркло, я ведь даже предполагала что-то подобное пять минут назад в спальне – Пью любил другую женщину. Хотел от нее детей, видел с ней будущее. И эта женщина прожгла в его душе те самые дыры, края которых я не так давно тушила, а после стягивала.

Эггерт тем временем взглянул на фото, стоящее на одной из полок в шкафу, я взглянула туда же – довольная жизнью пара. Он статный, властный, даже с фотобумаги улыбающийся снисходительно; она – длинноволосая блондинка. Такая, каких обычно помещают на обложки журналов. И уже в минус скатилось представление о своей внешности. Я – брюнетка без таких очевидных «форм», с родимым пятном на лице. Я недотягиваю, …точнее, я даже не пытаюсь выпрыгнуть за линию ноля с такими внешними данными. А ведь были надежды на то, что я понравлюсь Пью, когда он меня увидит. Были. И рассыпались. У него иные вкусы и предпочтения, я «курю» в лиге запасных. Только бы холод в Лейке не усиливался, только бы не слить свои проценты до ноля.

– Поздравляю, – произнесла я глухо, потому что пауза затянулась.

Пью оторвал взгляд от фотографии.

– Не с чем. Свадьба не состоится. Стелла, даже если она меня любила, деньги любила больше. И за предательство свое получила столько, что на безбедную жизнь ей хватит лет на двадцать.

Я издала невнятный звук, нечто, напоминающее смешок, – много, значит, получила. Чтобы безбедно жить двадцать лет в Первом Районе.

Стелла. Имя под стать внешности особе горделивой, знающей о собственном превосходстве.

– Что именно она сделала?

Казалось, на фоне моей параллельно текущей жизни тикают никому не слышные часы, отсчитывая оставшиеся мне минуты. Может, их еще много, этих минут. А может, нет. Моя душа болела сильно, но будто под наркозом; я была солдатом, который знает, что ему не время расклеиваться.

– Привела к себе домой моего коллегу, того, с которым у меня были распри идейного плана. Завела его по лестнице на второй этаж, поцеловала, – Эггерт произносил это без эмоций, будто зачитывал синопсис чужой книги с листа, – а после – я как раз входил в двери, потому что она мне заранее позвонила, – сбросила Каллахена с лестницы. Столкнула его.

Гробовая тишина. Даже я не решалась ее прерывать.

– На меня повесили убийство на фоне ревности, – процедил Эггерт зло. – А единственный свидетель, видевший убийство, потерял дар речи.

– Почему? И кто это был?

– Моя мать. Она приехала к Стелле без предупреждения за час до того, у нее были ключи. И прилегла отдохнуть. Когда моя невеста столкнула с лестницы моего же коллегу, шок лишил маму способности говорить. Она молчит с тех пор.

Я выдохнула, ошарашенная. Вот так история. С другой стороны, какое мне дело? Это все чужие мне люди, излишне нежные, как выясняется. Перед лицом стресса.

Наверное, мои язвительные и недобрые мысли Пью прочитал по моему лицу, потому что холодно спросил:

– Процент твоей Лейки хоть раз падал на тридцать пунктов и более?

Я подавленно молчала. Процент моей Лейки вообще едва ли поднимался до тридцати. Конечно, до нуля он враз не падал никогда, иначе я бы уже сдохла.

– Тогда, – не дождавшись моего ответа, укоризненно продолжил Эггерт, – не стоит судить о том, чего не знаешь. Такое падение в Лейнхарте всегда будет чревато последствиями на физическом уровне.

Мне стало стыдно. Пусто, равнодушно; тупая боль где-то внутри продолжала колоть ровно, как игла, помещенная в одежный подклад.

Становилось примерно понятно, для чего здесь я. Последующие слова это лишь подтвердили.

– Если ты поможешь матери, если ее речь вернется, она сможет свидетельствовать в суде. Меня оправдают, я смогу вернуть звание и должность.

– Разве может близкий человек из круга семьи свидетельствовать? Разве такие показания будут приняты?

В нашем Районе такое не допускалось. Я знала это из историй друзей.

– Здесь очень развиты технологии дознания и подтверждения правды, так что да, может. И показания будут приняты.

Да, конечно, тут технологии. Куда нам, серым и ушастым.

– Почему я? Почему не кто-то другой с подобным талантом из этого Района? – Я потерла лоб, я уставала стоять, но садиться до сих пор не хотелось.

– Они куплены так же надежно, как Стелла.

– Ты в этом уверен?

– Я знаю, как устроено здесь общество и система.

Какая хорошая и благостная система «счастливых» людей – что-то в моем представлении об этом месте, видимо, разнилось с правдой.

– Значит, у тебя есть только я.

Мы впервые смотрели друг на друга прямо, и в черты лица Эггерта даже вернулась мягкость. Наверное, потому что я таким двояким смыслом выстроила фразу.

– Да. У меня есть только ты.

Он не мог с этим спорить, я была ему нужна. Но нужен ли мне он? И это всё? Фил бы уже открутил мне голову за то, что я все еще здесь стою, что не ору «нет» и не требую отпустить меня домой. Филу было действительно не все равно, он за меня радел. Где-то далеко отсюда работала на двух работах моя мама и запивал горе перед телевизором отец. Наверное, теперь я могу убрать их боль без вреда для собственного здоровья. Главное, уйти отсюда, сохранить проценты.

Наши мамы – это ценно, это важно. Черт, я всегда была мягкотелой. Если бы Эггерт попросил помочь кому-то другому, я бы уже послала к черту их обоих, пусть выпутываются сами. Получают назад свои должности, статусы и зарплаты. Без меня. Но мать… Какой человек ценнее в жизни? Никакой.

Эггерт расценил мое молчание по-своему. Как предложение озвучить оборотную сторону медали, мой куш то есть.

– Ты ведь мечтаешь о доме в Гринхилле, так?

Он знал обо мне все. Всё о моих мелких мечтах – конечно, я не плавала так высоко, как он, я не пыталась сделать этот мир лучше. Главное, не привыкнуть к холоду в руке.

Отвечать «да» не имело смысла, и Пью, которого стало очень сложно даже мысленно называть «Пью», продолжил:

– Я дам тебе столько, что хватит на дом. Посмотрю среднерыночные цены, выдам сумму, достаточную, чтобы ты смогла купить достойный.

Вот так сбываются мечты. Почему-то без радости. И я лишь хмыкнула:

– Что толку, если я все равно не смогу туда переехать из-за процентов в Лейнхарте?

– Вернув должность, я заполучу для тебя разрешения на переезд, независимо от процентов руны.

– Высокая, значит, у тебя должность.

Почему-то это заставляло грустить.

– Высокая.

Я продолжала молчать. Я запуталась, растерялась, я устала, и все сложнее было мыслить. Даже хотеть мыслить, но ситуация заставляла принимать решения. Эггерт просто решил, что предложенного недостаточно:

– Тебя смущает, что туда не смогут переехать твои родители? Не смогут даже навестить? Я выдам сумму на два дома. И разрешение для них тоже. Теперь это достаточная благодарность. По рукам?

Я должна была чувствовать так много, я должна была ликовать, но не ощущала ничего – дыру в груди. Все, чего я так хотела, – на расстоянии вытянутой руки. Пляши, пари, танцуй. А внутри – тишина. Опасалась ли я того, что не смогу помочь матери Эггерта? Нет, мой талант всегда был очевиден, и я смогу отыскать к ней в сердце хоть малую толику любви, чтобы смягчить процесс. Если бы меня предали на глазах у моей матери, если бы последнее лишило ее речи, я бы тоже была готова заплатить много тому, кто мог бы помочь. Какие мы все…одинаковые. Любящие дети.

– С чего мне верить тебе? Ты прекрасно умеешь обманывать.

Это я спрашивала уже для проформы или из вредности, может.

– Умею. Только в этом случае я теряю больше, чем ты.

– Ты ведь можешь получить то, что тебе нужно, а деньги отдать «забыть». Я все равно здесь человек без прав, а в тюрьме они мне не понадобятся.

Оказывается, рационализм из меня никуда не исчез.

Взгляд Эггерта был вновь цепким, равнодушным и деловым. Сколько крупных решений он принял, сколько судьбоносных сделок заключил? Я для него кусок жвачки на подошве. Временно нужный кусок жвачки.

– Я могу отдать тебе деньги сейчас. Их будет полная сумка. – В его тоне слышалась откровенная прохладца. Наверное, мою вороватую сторону он не полюбил и никогда не полюбит. Я ведь для него шелупонь с мышлением примитивного пройдохи. В общем, недостойный противник, не интересная даже личность. – Только нужно понимать, что если что-то пойдет не так и тебя в Кирстауне обнаружат, то с сумкой, полной денег, на депортацию и тюремный срок ты рассчитывать не сможешь. Тебя расстреляют на месте.

Картина вырисовывалась мрачная. А мне от обсуждения столь трагичных вещей хотелось смеяться – невеселым, впрочем, смехом. Да уж, только герои дешевых боевиков таскаются по улицам с сумкой, набитой наличностью. Глупая затея, согласна. Либо верить Эггерту на слово, либо не верить, но деньги выносить из этой квартиры нельзя.

– Деньги, разрешения на переезд… Ты ведь все это сделаешь?

Я смотрела не в его глаза даже – в его душу.

«Не обманешь?»

– Я даю слово, Кристина.

Я не стала бросаться циничными комментариями, поняла вдруг, что его обещание что-то значит для него самого, что оно имеет вес.

– Я отвечу тебе через час. Только оставь меня одну на это время.

Мне нужно было подумать.

– Уйти из дома?

– Если можно.

– Хорошо. У меня все равно…есть дела.

Он уйдет. И я выпью воды. И посижу где-нибудь наконец.

*****

Дверь вдалеке мягко закрылась, и я впервые ощутила, что осталась одна. Дом пуст. Я отыскала кухню, налила в стакан воды из-под крана – наверняка она здесь питьевая, – осушила его наполовину. Поставила на мраморную поверхность столешницы – давно я не видела роскоши, очень давно. Да и то больше представляла, чем видела, а здесь все хромированное, дорогое, подходящее по дизайну. Возможно, в Кирстауне это даже не роскошь, а норма, доступная каждому.

Комнаты я рассматривать не собиралась – ни к чему погружаться в жизнь Пью. Ткнулась случайно к нему в спальню, тут же прикрыла дверь, отправилась искать некое убежище дальше. Отыскала его в оранжерее – кто-то растил в комнате с панорамным окном цветы и кустарники. Всюду кадки, мягкий свет фонариков, умиротворяющий запах лепестков. Тут и подумаю.

В свете неяркого плафона я стянула с плеча куртку, чтобы посмотреть на вделанную в плечо «бомбу», увидела, что с пятидесяти одного процента Лейка уже слилась до тридцати четырех. Тридцати трех на моих глазах – что ж, я держалась даже чуть лучше, чем предполагала. Однако радоваться было нечему, проценты падали.

Хороший полумрак, влажный, с запахом земли и листвы; я опустилась в мягкое кресло. Возможно, кто-то любил здесь читать, может, та же Стелла… Мне не хотелось об этом думать. Впервые осторожно расслабившись, я посмотрела внутрь себя, туда, где в самом темном углу сидела моя печальная часть – грустная Кристина. Кристина, которая желала еще пребывать в матрице, а после выйти наружу с Пью – любящим Пью, лелеющим в душе взаимные чувства.

– Я тоже этого хотела, – прошептала я ей, более не пряча боль. Она взглянула на меня пустыми от горечи глазами. – И хотела бы, чтобы сейчас, вместо того чтобы обсуждать мой гонорар «за помощь», мы бы до сих пор обнимались.

Это было бесценно.

По улице проехала машину – протек по потолку и исчез отсвет от фар. Кто-то поехал домой или на вечеринку. Кто-то, кто от рождения до смерти проживет в Кирстауне. Будет путешествовать, встречать день вместе с солнечным светом, заботиться о других вещах, нежели наличие картошки в магазине.

– И мы можем уйти, уйти сейчас, – продолжила я говорить тихо сама с собой.

«Больно, конечно, будет, но мы справимся, переживем. Потихоньку».

Голова воображаемой Кристины лежала на руках, лицо уткнуто в предплечья – ей не хотелось говорить.

«Можем уйти, слышишь? Просто сказать «нет», и домой…»

Моя раненая часть молчала, я же снаружи ощущала себя солдатом, не имеющим права сдаваться. Пока еще в доспехах, пусть уже во многих местах покореженных.

«А можем забрать деньги, выполнить задание. Ведь это быстро – день, может, полдня… Заживать в Дэйтоне будет проще, зная, что можешь позволить себе домик мечты. И с бумагой на переход. Будет противовес…»

На меня взглянули без интереса.

«Главное, пережить это время. Не смотреть на Эггерта, не впускать его внутрь, понимаешь? Не обращать на него внимания».

Хотя, признаться честно, я до сих пор была здесь из-за него, из-за Пью. И обращать на него внимание хотелось, пусть это было чревато дальнейшим неконтролируемым сливом Лейки.

«Как думаешь, сможешь это вытерпеть? И не спечься…» С деньгами будет проще налаживать внутренний баланс, даже если радость по поводу них пока не пришла. Когда-нибудь придет.

Я закрыла глаза.

Наверное, район спальный, вокруг полная тишина. Мирная, летняя.

Я устала, хотелось спать.

(Zalagasper – love letter)

Стоило закрыть глаза, вернулся в воображении домик из матрицы; мне не хватало здесь веселого щенячьего ИИ. Любящего, заботливого. До сих пор хотелось впасть в транс и выдать четкую команду: «Нет, текущий сценарий мне не нравится, давай переосмыслим его. Пусть будет Эггерт, но любящий Эггерт, надежный, с которым мы выйдем наружу, держась за руки. Пусть даже сюда, в Первый, а после придумаем сумасшедший план, как нам победить врагов и жить дальше вместе. Не важно, где, главное, друг с другом…»

Но меня никто не слышал. Здешнее пространство было слепо и глухо, тот интеллект в него не вернулся. Его не вернули Эггерт и его команда. Возможно, его коллеги.

Интересно, какой должностью, связями и статусом надо обладать, чтобы выбивать бумаги на несанкционированный переезд в другой район, минуя процент Лейки? Наверное, очень высоким.

Я же просто скучала по мужским рукам, по мягким касаниям, по веселому Пью – у него хорошее чувство юмора. Было. Наверное, подумала я малодушно, ему было не вредно побыть слепым и беспомощным, тоже кое-что пересмотреть, кое о чем подумать. Походить по барам Третьего, посидеть между простыми смертными, что-то для себя понять.

Я уснула с этими мыслями, незаметно отключилась.

А когда открыла глаза – вероятно, прошло минут сорок пять, – Эггерт сидел рядом, смотрел на меня. Ждал, когда я проснусь.

Я поняла, что соскучилась по нему, по абрису его фигуры, лица – на них отдыхали мои глаза. И чуть-чуть душа. И появилось стойкое ощущение, что внутренней Кристине это тоже надо – еще чуть-чуть побыть с ним. Она, мы вместе с ней выдержим сутки – пусть в них Эггерт будет рядом. И решение было принято, хоть озвучивать я его не торопилась. Развернулась в плетеном кресле-вертушке, крепящемся на столбике сверху, смотрела на ожидающего моих слов хозяина дома.

Он был так трогательно мил, когда был беспомощным. И он прекрасен в своей жесткой ипостаси. В конце концов, озвучив просьбу о помощи, он действительно пообещал столько, что это стоило усилий. Все честно. Не для дыры в душе, конечно. Для ума, для логики.

– Ты смотришь на меня так, как будто хочешь что-то сказать.

Фонарики здесь светили мягко, интимно, я бы сказала.

Я улыбнулась без особой веселости.

– Слепым ты мне нравился больше.

– Не сомневаюсь. Слепым я многим «нравился» больше. Был им удобен.

Теперь Эггерт был Эггертом – нацеленным следовать собственному великому плану, у меня же были сутки, в течение которых я должна была стойко держать сердечную оборону. Простая задача. Очень непростая задача.

– Я сделаю то, о чем ты просишь. – Согласилась я вслух. И, не дожидаясь никаких ответов – ни поощряющих, ни лжебравурных, – добавила: – Покажешь мне ванную. И я спать.