10. Сожаления

К шести вечера он не пришел. И к семи тоже.

Смешно… но я не находила себе места.

Разве император чем-то обязан мне? У него дела, у него другие интересы.

В девять — я все еще ждала его, сидя у окна. Как ревнивая жена. Что мне еще оставалось?

А завтра ведь он уедет, мне нужно подумать, чем заняться одной. Сходить, купить книги? Рикхард тоже оставил мне деньги на расходы, я вполне могла бы. Подумать, чем я буду заниматься через месяц. Я даже не знаю толком, готова ли я поверить в земли и титул. Нет, у меня нет оснований не верить Рикхарду, если он сказал, то так и будет. Но это как-то слишком для меня. Дочь рыбака, который не всегда мог сводить концы с концами, которой приходилось неделями голодать…

В любом случае, моя жизнь изменилась, я не вернусь назад.

Но мне нужно знать, что я буду делать, если Рикхард не придет.

Он сказал — квартира оплачена на месяц. Деньги есть… и даже на те пирожные есть… хотя пирожные я вряд ли покупать буду, это баловство, а мне надо планировать завтрашний день. Я не привыкла к пустым тратам.

Насколько самостоятельной может быть одинокая женщина? Без образования куда я пойду? Посудомойкой? Нет. Как ни цинично, но даже мадам в борделе было лучше — больше денег и меньше работы, и даже Миклош не самое большое зло, к нему я привыкла, и знаю женщин, у которых мужья ведут себя хуже.

Нет, я не вернусь, конечно.

Но нужно решить, как быть дальше. Решить, как быть без всякого титула, вот просто с тем, что у меня есть сейчас.

Из меня вышел неплохой управляющий, я научилась разбираться в счетах, в бухгалтерии. Но если искать работу — кто захочет взять женщину без рекомендаций, да еще с таким прошлым? А скрывать… что я скажу?

В одиннадцать я решила пойти спать.

Он не придет сегодня. Мало ли, какие дела…

Но долго лежала, не могла уснуть. Никак, хоть убей…

Уже за полночь, поняв, что ничего не выйдет, я зажгла лампу. Днем нашла в шкафу потрепанную книжку: «Путешествие мистера Томаса на край земли», ну, хоть что-то. В любом случае стоит читать, хотя бы для практики. Я научилась, но все еще читаю медленно, а уж когда пишу сама — делаю кучу ошибок.

Я взяла, но не успела.

Постучали в дверь.

Я вскочила, и как была в ночнушке, побежала.

И постучали снова. Тихо, так осторожно.

— Мэр…

Рикхард.

У него ведь тоже есть ключ. Не может не быть.

Я открыла.

Он стоял на пороге, какой-то уставший и хмурый. С коробкой конфет в руках.

— Я ведь не разбудил тебя? — спросил он. — У тебя горел свет.

— Нет. Заходи. Я не сплю так рано.

Что-то случилось?

Он протянул мне коробку.

— Держи, это тебе. Я ведь обещал шоколад.

На его лице мелькнула улыбка — быстрая и какая-то формальная. Ему было не до улыбок. Он все еще стоял в дверях, глядя даже не на меня, а куда-то сквозь, слишком в своих мыслях…

— Спасибо, — сказала я. — Но ты ведь не ради конфет пришел.

Он фыркнул и, наконец, глянул мне в глаза. Шагнул внутрь.

— Прости. Я ненадолго.

Он прошел в гостиную, сел на диван.

Я тихо подошла и села тоже — в кресло напротив. Я готова выслушать. Ему не ласки нужны сейчас, не заигрывания, а собеседник. Что-то ведь случилось, нехорошее, и это все равно не даст покоя.

— Что-то случилось? — спросила я.

Он покачал головой.

— Я знал, что ты ждешь меня, поэтому должен был прийти. Хотя теперь сам не знаю, что сказать. Конфеты принес… Меня потом дня два-три не будет, я уеду. Наверно, неправильно было бы просто исчезнуть… особенно, после того кофе сегодня утром. Мне очень хорошо с тобой, Мэр. Правда. Действительно хорошо…

Сердце кольнуло.

— Но ты больше не придешь?

Он моргнул, дернулся едва заметно.

— Приду, — сказал уверено. — Я, наверно, уже не смогу забыть тебя, взять и… сделать вид, что не было. И… ты не думай, все наши договоры в силе, ты получишь все, что я обещал. Просто время не очень удачное для наших встреч.

Что-то случилось.

Я ждала. Он скажет сам, он теперь уже не сможет не сказать.

Выдохнул, словно собираясь с духом.

— Мы играли в поло сегодня днем, — сказал Рикхард, он чуть наклонился вперед, опираясь локтями о колени, глядя перед собой. — Моей жене стало плохо. Я думал сначала — обморок, на жаре, она устала… Это не обморок. Мы отвезли ее домой, я просидел с ней весь вечер. Нет, я… У нас давно уже у каждого своя жизнь, мы никогда не любили друг друга… дело в не в любви. Но… шестнадцать лет. Трое детей, — он поджал губы, долго молчал, я не мешала ему. — Хонрад говорит, у нее такие обмороки все чаще в последнее время. Я бы заметил, если бы хоть немного чаще был рядом. Я видел пару раз, но как-то не придал значения. И до Галендара, — он вздохнул. Глянул на меня. — Такое было. Прости, Мэр. Наверно, не стоит все это… Зачем тебе?

Я покачала головой.

— Именно за это ты и платишь мне. Чтобы я слушала. И я послушаю, не беспокойся.

Он невесело усмехнулся.

— Осталось понять только, зачем это мне. Я сегодня уже наговорился. С Хонрадом. Удивительно, он уже почти взрослый, я даже не заметил, как он вырос. Хонрад говорит, все это из-за меня. Нет, я понимаю, он всегда был привязан к матери и сейчас в нем говорит обида. Но, отчасти, он прав. Я всегда был плохим мужем и плохим отцом. Все это копилось годами — неудовлетворенность, обиды, все это давит… И сердце, и вообще… — он нахмурился. — Когда мы поженились с Бергой, ей было шестнадцать, мне восемнадцать лет, наш брак был политическим жестом. А она… она была хороша. Юная, нежная, чуть наивная, с огромными синими глазами. Я был восхищен, даже пытался завоевать ее любовь, по-мальчишески неуклюже… Но она ясно дала мне понять, что моя любовь ей не нужна и неприятна. Ее долг — быть со мной, но не стоит лезть к ней в душу. Я пожал плечами, не стал настаивать и пошел завоевывать других. Она ведь была тогда почти ребенком… я сейчас смотрю на Хонрада и понимаю, что всего на год… Она ведь нравилась мне, и прояви я чуть больше настойчивости… Сейчас, наверно, уже не важно, кто виноват. Ничего не вернуть.

Рикхард замолчал. С минуту сидел молча и неподвижно.

Я слушала.

Просто слушала его дыхание в тишине.

— Когда родился Хонрад, — сказал он еще, — мне едва исполнилось девятнадцать. Это было так странно. Я совсем не чувствовал себя отцом. Не понимал, что мне с этим делать. Я приходил, брал его на руки, надеясь разобраться… а Бергу раздражало мое внимание, она не могла дождаться, пока я положу сына в колыбельку и уйду. Я понимаю, ей это тоже далось нелегко. Но это отношение раздражало уже меня. Потом я старался поменьше времени проводить дома… Когда родился Альтин, три года спустя, я был в Динроке, а когда вернулся… мне сунули в руки кричащий сверток… я… испугался, наверно. Тогда поулыбался, сфотографировался, и быстро вернул его нянькам. Был не готов. Наверно, что-то изменилось, только когда родилась Лис. Я стал старше, я ждал ее рождения… впервые осознано ждал. И даже в отношениях с Бергой у нас что-то начало налаживаться, потеплело, наверно, мы оба просто смирились, что должны быть вместе. Пусть без особой любви, но мы были почти друзьями. Иногда я думаю, что если бы Лис… — он запнулся, судорожно сглотнул, облизал губы. — Если бы она была жива, все было бы иначе. Но ее смерть разделила нас окончательно. Берга винила во всем меня, что не уследил. Вероятно, она права. Я был рядом, но ничего не смог сделать…

Я знаю, принцесса упала за борт во время прогулки на яхте. Ее не успели спасти.

Это страшно.

Потерять ребенка.

Рикхард смотрел на меня.

— Я и сейчас тоже ничего сделать не могу, — сказал он. — Найти врача? У нее и так лучшие врачи в империи. Что? Просить прощения? Хонрад говорит, что если бы я поменьше бегал к любовницам и побольше уделял времени семье, такого не случилось бы… Нет, я… Это ведь ничего не изменит. Я не знаю, Мэр.

У него чуть дернулся подбородок.

И я не знала, что сказать. Что он не виноват? Что я сочувствую? Все это казалось неуместно сейчас.

Он потер колени ладонями.

— Ты не виноват, — все же сказала я. — Но сейчас, наверно, тебе действительно лучше быть с ними.

— Да, — он поднялся. — Я просто хотел объяснить. Не знаю, когда смогу прийти снова.

И все же, прежде чем уйти, Рикхард долго стоял рядом со мной. Молча. Глядя в глаза.

Как-то глупо это вышло.

Наверно, он ожидал от меня чего-то большего. Но я тоже оказалась не готова. Все это как-то слишком… Я не знаю его… почти не знаю, как человека. Что мне сказать?

— Прости, — сказал он тихо.