Глава 20
Говорят, в каждых отношениях кто-то из двоих любит больше. Это закон жизни. Какой бы ни была безумной любовь, всегда есть тот, кто после неё соберется, будет жить дальше, а есть тот, от кого останется только пепел. Или тот, кто через время начнет остывать, а другой все еще полыхает, как факел, и холодность второго – как ожоги азотом.
(с) Пусть любить тебя будет больно. Ульяна Соболева
Как будто читает мои мысли, как будто говорит то, что я хочу услышать.
– Условием?
– Да. Ты избавишься от ребенка, который каким-то идиотским образом появился в твоем животе вопреки всем моим запретам и предупреждениям, и мы продолжим дальше.
Когда он сказал это внутри меня все …потухло и наступила вечная мерзлота Меня окатило этим холодом, меня мгновенно заморозило. Если за секунду до этого где-то в сердце кольнуло, где-то очень глубоко что-то начало оживать…то теперь окончательно омертвело. Я отшатнулась назад, глядя на него сумасшедшим, отчаянным взглядом.
– Я не хочу к тебе обратно, и я никогда не избавлюсь от этого ребенка. Никогда, слышишь? Это мой ребенок. МОЙ. Понятно? Ты не имеешь к нему никакого отношения! Твои дети у тебя с твоей женой…а со мной, с некем у тебя никого нет!
Схватил меня за плечи и придавил к дереву. Заставляя тут же пожалеть о сказанном и снова испугаться до полуобморочного состояния.
– Ты сделаешь аборт и все будет по-прежнему, Марина! Я не буду припоминать тебе твои слова…хочешь быть кем-то избавимся от недоразумения и пойдем дальше!
– НЕТ! Никогда и ничего не будет по-прежнему! Я проклинаю тот день когда пришла к тебе, проклинаю свое предложение, проклинаю твои деньги и тебя проклинаю. Я ненавижу тебя так сильно, что порой, мне кажется, я дышу этой ненавистью. И это ты…слышишь это ты недоразумение в моей жизни! Это от тебя я мечтаю избавиться! Оставь меня в покое! Оставь!
С каждым моим словом он бледнел все сильнее и сильнее и его дыхание становилось отрывистым и шумным. Если бы я не знала, насколько он равнодушен и холоден то могла бы подумать, что мои слова могут причинить ему боль. Но скорее с летнего неба сорвется снег, чем он испытает боль и сожаления. Его просто корежит от того, что я смею так говорить.
– Ты не представляешь до какой степени я тебя ненавижу, как ты мне противен, как я боюсь твоих рук, как я не хочу ни сначала ни с конца с тобой и лишь мечтаю, чтобы больше никогда тебя не видеть…
– Думаешь скажешь мне все это, и я просто так дам тебе уйти? М? Ты правда думаешь, что все будет так легко? Свободу нужно заслужить, Марина.
Снова погладил меня по голове и на этот раз я отшвырнула его руку. Хватит играться со мной. ОН говорил все эти ласковые слова чтобы заставить меня избавиться от малыша. Добровольно убить своего ребенка, как и его проклятая Мила… а потом он бы избавился и от меня.
– А что ты сделаешь? Застрелишь меня в этот раз? Задушишь? Забьешь?
– Нет, зачем? Это слишком скучно и предсказуемо. Мы это уже проходили.
Сунул руку за спину, под пиджак и в пальцах блеснул нож с широким ребристым лезвием, покрутил у меня перед носом, заставив зажмуриться. Господи…Господи неужели он меня зарежет?
– Помнишь…ты мне рассказывала про племянницу Гитлера?
Конечно, я помню… я все помню, что рассказывала ему. Помню нашу первую встречу, помню, как увидела его из окна гостиницы. Каждую мелочь помню, каждое слово и каждый взгляд. Словно наяву.
«– Иди посмотри. Сегодня вкусно поужинаем. Такие гости и осетра могут заказать, и виски дорогой, а потом от них столько объедков остается.
От ее слов заурчало в животе и засосало под ложечкой. Я слезы размазала по щекам и к окну подошла. Внизу припарковались два тонированных джипа, из одного вышел мужчина, подбежал к передней двери, услужливо распахнул, тут же раскрывая зонт над головой другого мужчины в черном пальто с приподнятым воротником. В полумраке видно только русые волосы и мощный силуэт. Он осмотрелся по сторонам и пошел к корпусу гостиницы. По бокам тут же выстроились еще двое без зонтов, руки сложили за спиной и провели мужчину внутрь здания.
– Сейчас начнется сумасшествие, со всех шкуру драть будут. Побегу на кухню, посмотрю, что там с ужином. А ты не грусти и к вечеру готовься. Чему быть, того не миновать».
Да…чему быть того не миновать. Вот и он случился в моей жизни, как и в жизни моей мамы. Но я не скажу ему об этом. Я не стану марать ее имя, не стану говорить о том, кто она…не стану рассказывать, что она его любила. Он этого не заслуживает. Это мамина тайна и Айсберг никогда о ней не узнает.
– Нет. Ничего не помню.
Сказала и снова ощутила злорадную радость от того, как дернулись уголки его рта. Как будто я отвесила ему пощечину.
– Я освежу тебе память. Говорят, он убил ее, когда она захотела от него уйти. Если не ошибаюсь он ее зарезал.
От ужаса по телу поползли мурашки, и я вся внутренне сжалась, когда охотничий нож коснулся моего горла. Пощекотал под подбородком, тронул ключицы.
– Но я не Гитлер. Я добрее его, справедливее, честнее. Ты даже не представляешь насколько.
– Нет ты страшнее, ты ужаснее намного, ты палач моей души и моего сердца. Ты …меня уничтожил, а теперь хочешь отнять самое дорогое, что у меня есть. Но я не отдам. Без боя. Вначале тебе и правда придется вырезать мое сердце…и ты лишишься сразу двоих детей. Того, что потеряла твоя жена и этого. Ты станешь проклятым детоубийцей!
Сорвалась на рыдание и впилась руками в его запястье. Как же адски я сейчас его ненавидела как же невыносимо сильно желала ему смерти.
– Палач…как красиво сказала. А ты сама…ты сама не хотела бы стать палачом. Если так меня ненавидишь может это ты отправишь меня прямиком в ад? А? Марина? Правильная маленькая сучка из Мухосранска, которая никогда ни в чем не виновата. Святая, соблазненная самим дьяволом. Не хочешь, чтобы я дал тебе такой великолепный шанс – убить своего палача? Не мечтаешь всадить мне нож прямо в грудину?
И вдруг хватает меня за руку и вкладывает нож в мои пальцы. Холодные, дрожащие. Мне страшно, мне дико, я трясусь от отчаяния и ужаса, потому что не знаю, что придет этому сумасшедшему в голову. Я уже ничего не знаю на грани, я срываюсь в безумие, и он сам шатается на краю этой бездны вместе со мной.
– Кого ты выберешь? Себя или меня? Ребенка или меня? Смотри…правосудие в твоих руках. Власть в твоих руках. Ты сейчас можешь решать кому жить, а кому умереть.
Сдавила нож сильнее, чувствуя, как сердце пульсирует в каждой вене, как стучит в висках и в горле, как обдает жаром спину и потеют ладони.
– А потом твои люди пристрелят меня?
Спросила, сильнее сжимая рукоятку ножа.
– Ооо, это все что тебя испугало? Как поступят с тобой мои люди? Нет! Им отдан приказ тебя не трогать. Можешь прирезать меня и бежать. Как тебе моя щедрость? Воспользуйся.
На глаза наворачиваются слезы. Каждое его слово тоже как нож, режет глубоко, впивается в самое мясо, достает до костей. Мне хочется, чтобы он замолчал, чтобы перестал говорить все это, чтобы перестал считать меня такой же как и он сам.
– Не смей…не смей делать из меня такую как ты. Я другая! Я в отличии от тебя не айсберг, а человек! Я не убийца!
– Убийца…Ты убийца, маленькая девочка Марина. Разве ты не такая? Ты лучше? Чище? Ты продажная сучка, которая пришла ко мне и раздвинула ноги за деньги. Из-за тебя погибли люди. Сколько? Ты знаешь сколько погибло из-за тебя? Ты хотя бы раз подумала о ком-то из них? Вспомнила из лица?
Нож в мое руке близко от его груди, но я стараюсь держать его дальше. Я не хочу…не хочу быть такой как он!
– Ты их убил! Ты! Не вешай на меня свои преступления! Ты – чудовище!
– Моя девочка! Посмотри мне в глаза. Как в зеркало и узри там самое жуткое чудовище – саму себя! Это ты! Ты! Каждый раз их убивала ты!
Навис надо мной и схватил меня за измучанное и истерзанное горло, напоминая о том, как чуть не задушил, вселяя панический ужас, заставляя вспомнить всю ту боль, что причинил мне…лишая меня разума.
– Ты вкладывала в мои руки нож…как я сейчас в твои, и ты отдавала команду «фас». Ты провоцировала меня, заставляла ревновать, искать тебя, наказывать тех, кто смел тебя тронуть! Ты знала, что их ждет расплата и все равно продолжала их убивать! Ты убийца! Как бы тебе не хотелось это отрицать!
– Нет! Нееет! – закричала пытаясь вырваться. – Я не хотела! Я не желала никому смерти!
– Да! И сейчас тоже выберешь ты…или пойдешь со мной или…
Он не успел договорить, потому что я вогнала лезвие где-то там внизу, сбоку от его правой руки. Вогнала и замерла, глядя ему в глаза, чувствуя, как по моим щекам текут слезы. Он медленно опускает голову и хватается рукой за бок, потом смотрит на свою окровавленную ладонь и снова поднимает глаза.
– Молодец…, – очень хрипло, глядя на меня плывущим взглядом, чуть пошатываясь и зажимая свой бок ладонью, – а теперь БЕГИ!
Отшатнулся от меня, сползая на землю, а я от него и бросив нож в сторону
– Беги! Давай! Бегииии!
И побежала в сторону леса. Услышав где-то позади себя топот ног, голоса и его истошное:
– НЕ СТРЕЛЯТЬ! Пусть уходит!
Конец второй книги
19.06.2021
г. Харьков