Глава 19

Прощение – это нечто очень неуловимое. Иногда легко сказать «я прощаю», да проще и не бывает. А вот простить на самом деле невероятно трудно. Осадок внутри остается. Вязкий, тягучий. Или как пятно после химического вещества. Смоешь, а оно все равно там. Потому что въелось. Даже если сверху закрасить – со временем проявится. Вот какое оно, прощение.

(с) Пусть любить тебя будет больно. Ульяна Соболева

Меня везли за город, я видела, что мы едем по окружной, видела, как огромная надпись с названием и огромным красным сердечком из цветов остается позади. На пригорке. И, мне кажется, все это проходит очень медленно, очень плавно. Как будто я сижу в кинотеатре, и кто-то замедлил изображение на экране. У меня есть время думать… и на самом деле никакого времени у меня больше нет. Оно истекло. И, нет, не сейчас, когда меня схватили его люди, а тогда, когда я полюбила этого демона. Знать бы, где настал тот момент, в какую секунду мои чувства стали такими устрашающе острыми и больными. Потому что любить своего мучителя – это болезнь.

И куда теперь? Где он захочет завершить начатое? Я не сомневалась, что это он. Чувствовала кожей. Тех, кого так смертельно любят всегда чувствуют.

Страх? Я испытывала не просто страх, а животный ужас. Но изменить ничего нельзя. И если я не смогу успокоиться, а хищник почует насколько я теперь боюсь его, то скорей всего это его позабавит. Айсберг очень любит чувствовать собственную власть. Ему всегда нравилось, когда люди склоняли перед ним головы и он не скрывал этого…а если не склоняли, то он рубил эти головы сам, чтобы катились к его ногам и смиренно валялись там и гнили ему на радость. Я теперь не тешила себя иллюзиями и как говорят розовые очки всегда бьются стеклами внутрь. Мои разбились уже очень давно и теперь эти осколки режут мне склеры. Если бы люди могли плакать кровью. То у меня бы ее ни капли не осталось. Сил придавали только мысли о ребенке, много сил. Я даже не знаю откуда они взялись ведь я до сих пор ничего так и не ела, но инстинкт самосохранения заглушает голод. И сейчас я ничего не хотела. А слабость прошла и пусть я сама не своя от страха, но меня больше не шатает.

Машина свернула в заповедник. Когда-то мы с мамой приезжали сюда на пикник, когда-то устраивали здесь праздники и дни рождения. В этом самом месте я тогда была маленьким счастливым ребенком с косичками и шариками, у меня были друзья, которые потом отстранились и отреклись от меня, как только я стала неугодной падчерицей в старых обносках. Отчим тогда был другим…или мне казалось, что он другой. Как сказала правильно врач – мужчины если любят женщину любят и ее ребенка. Пока отчим любил мою маму он и ко мне хорошо относился, а когда у него появилась любовница…то и мама и я стали для него обузой. Только сейчас мне уже кажется, что это он свел ее в могилу, он превратил ее жизнь в кромешный ад и она не выдержала…даже ради меня.

Мы проехали охрану, свернули по тропинке вглубь леса и остановились рядом с другой машиной. Как быстро. Наверное, я надеялась, что меня ждет перелет, поездка домой или в гостиницу. Интересно он сам…или просто отдал приказ? Я даже не знаю, что из этого больнее и отвратительнее. Мужчины молча вытащили меня наружу и сели обратно, а я так и осталась стоять в длинном черном платье, с распущенными по спине волосами, которые трепал ветер и швырял мне в лицо.

Головной убор потерялся еще тогда, когда меня схватили эти двое. Какая соответствующая погода. Вот-вот начнется дождь и северной стороны надвигаются черные тучи их пронизывают тонкие неоновые молнии. Внутри меня происходит нечто подобное…только мне уже кажется, что там апокалипсис выжег все живое, а теперь просто идет дождь. Муторный, надоедливый, серый дождь. И он никогда не прекратится. Мне от него холодно и сыро. А еще я точно знаю, что укрыться негде и зонта никто не подаст.

Дверца второго автомобиля медленно открылась, и я увидела вначале как нога в черной элегантной мужской туфле опустилась на землю, а затем увидела и самого Айсберга.

Кто бы сомневался, что он приедет это сделать лично. Закрыть гельштат и начать все заново…но уже без меня? Как это по-президентски, ему подходит завершать дела собственными руками. То действительно о нем.

Я смотрела на его светлые волосы, зачесанные назад, на его лицо… и перед глазами замелькали картинки, как это лицо оскаленное, бешеное склоняется надо мной, а в ушах раздается характерный свист ремня.

«– Я смогу… я сотру тебя. Ты…ты исчезнешь. Я смогу.

Наверное, он смог. Я исчезла, он стер меня своей зверской жестокостью, сломал меня и раздробил в пепел. Потому что терпеть боль от того, кого любишь самое страшное, что может испытать человек, видеть свою смерть в любимых глазах нет ничего страшнее.

– Нет…нет…сначала трахну, потом убью…сначала я тебя трахну, чтоб запомнить…чтоб запомнить тебя, Маринаааа…. Марина…Марина…а ведь я. Я любил тебя, верил тебе. Зачем?»

Любил? Нееет! Этот человек не умеет любить! Только себя, только то, что приносит ему удовольствие и то ненадолго. Вот что он любил – удовольствие, которое я ему приносила. И нет он никому и никогда не верил. Наглая ложь. Для себя самого или для оправдания перед самим собой.

Вздрогнула и отшатнулась назад…а сама не могу и взгляд от него отвести. Никогда не видела, чтобы люди так быстро менялись внешне. А он изменился, и я не знаю, чем именно, но передо мной словно его копия и в тоже время мне кажется, что это не он, а кто-то постаревший лет на десять, с опустившимися чертами лица, с огромными впадинами под глазами, похожими на черные ямы, и тяжелым, больным взглядом от которого по коже бегут мурашки. Он выглядит как после опасной и изнуряющей болезни, когда люди теряют вес килограммами за несколько дней, когда цвет кожи становится сероватым, а вся фигура ссутуливается, принимает какой-то странный, потерянный вид…нет, он не выглядел ссутулившимся, но словно пропало что-то из его поступи, из самой стати. Как будто он безмерно страдал или ему нанесли непоправимый удар. И мне было дико и странно видеть его таким. Я не предполагала, что Айсберг умеет страдать.

Для меня его имя, его внешность, его поведение – это синоним бездушности, жестокости, безжалостности. А такие страдать не умеют. Только ради себя.

Но…я могла предположить почему все же он мог страдать. Он…он потерял ребенка. Ее ребенка. Вот почему он такой. Переживает…из-за ее жизни, из-за их малыша. Вряд ли из-за моей. Зачем ему моя она настолько обесценена теперь, что за нее и волноваться не стоит. Он же сам пытался ее оборвать. Вряд ли теперь пришло раскаяние.

Кивнул на машину и вначале одна отъехала в сторону дороги, а затем и другая. Отправил своих церберов восвояси. Со мной он и сам может разобраться. Уже проверено. И такая горечь во рту, на языке, в горле. Как много я могла бы отдать за то, чтобы этот мужчина меня любил…а он не чувствовал ко мне ничего кроме похоти.

Мы остались одни и я, тяжело дыша попятилась назад. Остаться с ним наедине и опять в лесу все равно что вырыть себе лично могилу. Боже, как же близко я была от спокойствия, как же я обрадовалась приглашению Маргариты Сергеевны и мысли о том, что теперь я могу оставить своего малыша…Смотрю на него и мне страшно. Ведь этого человека любила и моя мама. Моя мамочка была влюблена в этого же монстра и ее…он тоже причинил ей боль. Она потеряла их ребенка. Интересно он знает об этом? Помнит ее лицо, ее имя?

– Поговорим, Марина?

Спросил очень глухо, так что я едва разобрала его слова. Но все же отрицательно качнула головой.

– Не о чем говорить.

– Думаешь?

Усмехнулся уголком рта и сделал шаг ко мне, а я два от него. От одной мысли, что он ко мне приблизится начинает трясти.

– Уверена.

Судорожно сглотнула и осмотрелась по сторонам. Если он будет убивать меня здесь…то никто не услышит как я кричу, как я зову на помощь.

– Что тебе от меня нужно? Денег у меня нет…ничего другого я тебе больше никогда не дам. Отпусти…мы в расчете.

Прищурился и продолжает идти ко мне, а я все так же отступаю назад.

– Я могу и сам взять, ты же знаешь.

Сказал вкрадчиво и самоуверенно, а у меня в горле тут же пересохло и от страха сердце забилось сильнее в груди.

– Конечно можешь. Связать, избить ремнем и взять. Ты же сильный, огромный. Куда мне сопротивляться.

– Разве мне нужно было бить тебя и связывать, чтобы ты захотела меня, Марина?

Он не торопится, не делает резких движений, а мною уже овладевает истерическая паника и мне хочется заорать.

– Теперь так никогда не будет…Пожалуйста…Петя…оставь меня, дай мне уйти, дай мне начать жить с чистого листа. Если я тронула твою семью прости… я не хотела. Умоляю тебя, просто отпусти меня.

Пока я говорю он сжимает челюсти и кулаки и останавливается напротив, упираясь одной ногой в поваленное дерево.

– Тронула мою семью? Ты убила моего сына…ты отправила мою жену в кому, и я не знаю выживет ли она после того, что ты с ней сделала.

Я могла бы сейчас сказать, что его жена солгала, могла бы сейчас сказать, что слышала ее разговор с Эллен. Но чтобы это изменило. Он бы мне не поверил все равно. Для него я слишком ничтожное существо, чтобы прислушаться к моим словам. Сколько раз он говорил мне, что я никто.

– Я … ее не трогала. Она это сделала сама. Сама, понимаешь? Она…сама хотела избавиться от твоего ребенка, потому что….

Крикнула и он тут же перебил, заорал в ответ.

– Заткнись. Только не лги мне. Просто закрой рот и перестань врать! Я…я хотел увидеть хоть каплю раскаяния, я хотел увидеть сожаление я…

Он хотел. Всегда только он. Только его желания, его. Все только о нем. А где здесь я? Где в этих словах, поступках, отношении, где здесь хотя бы немного меня?

– Сожаление от той, кого практически убил?

– Тебя надо было убить, понимаешь? Надо было! – жестко отчеканил и, скривившись направился ко мне. – И я думал, что убил… я был в этом уверен!

Сказал с какой-то горечью. С сожалением. От каждого его слова мое сердце пропускало удары. Как же одновременно страшно и больно, я теперь даже не представляю как этот человек мог ко мне прикасаться, мог трогать мое лицо, тело, целовать меня….а потом так же хладнокровно истязать. Где она живет эта жестокость? У него в душе? В сердце? Кто ее там взрастил? Откуда в человеке столько больной ярости и цинизма.

– И ты решил меня добить? Найти, вывезти в лес и добить? Ты специально проехал весь этот путь, чтобы уничтожить меня?

Я бы отступила от него и дальше, но наткнулась на дерево, а еще поняла, что мне все равно не сбежать. Его люди поймают меня в этом лесу. С ним восемь человек. Загонят как животное и пристрелят.

– Пришел…чтобы забрать тебя обратно, Марина…

Приблизился очень близко. Так близко, что теперь от паники мое сердце билось в горле и стало нечем дышать. Я была не готова к этой встрече. Не готова к этим словам. И ожидала чего угодно только не их.

– Я готов закрыть глаза…закрыть глаза на все, что ты сделала. И принять тебя обратно.40393c

– А кто закроет глаза мне?

Спросила и почувствовала, как все сжалось в груди, как сдавило тисками ребра, как обожгло изнутри раскаленным железом. Пусть только не подходит еще ближе, это слишком больно, это невыносимо.

– Я скучал по тебе, девочка…, – его голосом это прозвучало впервые и отозвалось новым витком страданий, так что я задохнулась от этой скрытой мольбы в его голосе. – я так испугался, что убил тебя.

Прошептал и взял меня за плечи. Осторожно, едва перебирая пальцами, как будто я хрупкая хрустальная статуэтка, как будто меня можно случайно разломать. Как будто уже не раскрошил в тлен. Передернулась вся от прикосновения, но сбросить руки не смогла.

– Я вспоминал снова и снова какую боль тебе причинил…прокручивал в голове…я…не знал, что убивать тебя будет настолько мучительно больно.

Провел костяшками пальцев по моей щеке, а я дернулась и мотнула головой, чтобы пальцы не касались моей щеки. Как же это невыносимо. Он ненормальный говорить мне все это. Он просто чокнутый псих и меня делает такой же, как он сам.

– Я сорвался…я был в дикой ярости. Ты опозорила меня. Теперь на каждом углу говорят о моей любовнице, которая столкнула с лестницы мою жену. По-хорошему я должен был…должен был тебя посадить…или казнить.

Пока говорил гладил мои скулы, мои виски, мой подбородок. Провел большим пальцем по моим губам.

– Ты поставила под удар мою карьеру, убила моего ребенка, отправила в реанимацию жену. Что я должен был с тобой сделать?

Провел обеими руками по моим волосам. Так близко, так невероятно близко ко мне. От него пахнет бризом, пахнет сигаретами и спиртным. Точнее спиртным пахнет очень слабо издалека. И мне вдруг захотелось поверить, что ему на самом деле больно. Осознать его ярость, ревность, ненависть. Все то, что вижу в его глазах и не могу до конца принять, что этот холодный монстр способен так смотреть.

Когда я увидела этот невероятный, такой несвойственный ему, убийственно болезненный взгляд мне стало трудно сделать вдох…я не ожидала этой боли. Мне казалось, на меня должны обрушиться: его ярость, злость, но не затаенная, беспросветная тоска и этот блеск, как будто лед подтаял и сверкает на солнце. И мне так хочется взвыть, хочется закричать, чтоб не смел так смотреть на меня. Между нами все кончено…он сам убил, сам раздавил то хрупкое, что могло зародиться.

Но когда его руки касаются вот так, а пальцы перебирают мои волосы страх отходит, он растворяется в его первозданной нежности, которой я никогда раньше не слышала и не видела. Особенно в его глазах. Они смотрят на меня мягко, ласково, умоляюще. А ведь никаких извинений не было. Он не сказал «прости меня за то, что я чуть тебя не убил». Нет. Он стоит здесь и обвиняет меня тем самым оправдывая свою жестокость по отношению ко мне. Он монстр, которого прощать нельзя, он чудовище, которое считает, что имело право меня рвать на части.

– Ты вначале должен был узнать сделала ли я все это….на самом деле. Но ты…ты никогда мне не верил, я всегда была для тебя никем, вещью, мусором, как ты там говорил – дыркой. Так вот я лучше сдохну, чем снова стану твоей никем…даже если ты предложишь мне быть кем-то я тоже лучше сдохну.

Сжал мой подбородок, заставил посмотреть на себя. Его глаза очень близко. Так что я вижу зрачки в нескольких сантиметрах от себя. Они расширены, они очень черные и глубокие, таким ярким контрастом с ярко-синей радужкой так похожей на воды океана с высоты птичьего полета. И я, словно та птица, смотрю в эту бездну и понимаю, что я падаю вниз. Мои крылья сломаны, и я на всей скорости лечу вниз…и красивая синева…она обманчива. На самом деле меня ждет верная смерть. Я разобьюсь о поверхность, а потом меня затянет туда, где нет дна, только жуткий холод с кишащими в нем чудовищами.

– Девочка, не порть все прямо сейчас. Не зли меня снова. Не нужно отрицать…тебя видели. Я знаю. Что ты сделала и зачем….Знаю. И от этого хочется свернуть тебе голову… я должен ее свернуть! Но…не могу.

Странное спокойствие, странная вкрадчивость и такая обманчивая мягкость. Моих слов он словно не слышал или слышал выборочно. Я как будто знаю, что за всем этим спокойствием что-то притаилось. Что-то страшное, злое и темное. Я ощущаю опасность кожей. Всем своим существом. Она совсем рядом. Затаилась диким зверем в его темноте и ждет, когда я сделаю неверный шаг, чтобы сожрать меня.

– Хочешь обратно ко мне? Хочешь начнем все сначала? – наклонился к моей шее и выдохнул эти слова мне за ухом, почти касаясь кожи губами, вызывая дрожь и в тоже время я вся напряжена, вся натянута, как струна. На меня волнами накатывает страх и в тоже время…какая-то глупая, идиотская часть меня так хочет ему верить и согласиться. Она млеет от его нежности, от его касаний, от его губ, слегка соприкасающихся с моей шеей.

– Сделаем вид, что ничего этого не было. Забудем вдвоем, м? Я заберу тебя в наш дом и заставлю снова захотеть меня…без единого прикосновения, хочешь? Не трону и пальцем пока не попросишь….Я буду ласкать и целовать каждый миллиметр твоего тела…каждый шрам и синяк, оставленные мною.

Молчу, позволяя его губам целовать мою шею, ладоням гладить мои локоны, сжимать мои плечи. Он никогда раньше не говорил ничего подобного, никогда раньше так не звучал его голос и не были настолько аккуратными его руки. Это сбивало с толку, сводило с ума, опутывало снова паутиной соблазна. Как же сильно хотелось верить….как же безумно нравилось впитывать эти слова. И как же стало страшно, что все это не более, чем приманка, на которую я должна клюнуть. Со мной рядом слишком опытный и скушенный враг. Он знает куда потом ударить так, чтоб я не смогла потом сделать и вздоха.

– Я так боялся, что больше не увижу тебя, моя маленькая…так боялся, что не прикоснусь к тебе.

БОЖЕ! Почему именно сейчас? Почему он говорит все эти слова, когда я так сильно хочу его ненавидеть? Когда я понимаю, что прощать нельзя, когда помню каждый удар и каждое мерзкое слово сказанное им, почему у него получается заставить мое сердце вздрагивать? Что с нами не так? Разве любовь может так остро ранить, разве нежность и жестокость могут жить в одном сердце?

– Ты вернешься обратно, ко мне, в мой дом и в мою жизнь. Мы сделаем вид, что ничего не было и я осыплю тебя подарками, верну все деньги на твою карту и …ты больше не будешь вещью…только с одним условием…