Глава 18

Моя жизнь начиналась заново именно с этой секунды. Без НЕГО. Пусть иллюзия, пусть он всегда будет незримо присутствовать рядом, но я больше не позволю разрушать меня, причинять мне боль каждым воспоминанием, каждой мыслью, каждым словом, брошенным камнем из прошлого, чтобы омрачать мое настоящее. Только никуда я от него не денусь. Он ведь живет не только в памяти, а еще и у меня в сердце. Спрятался, затаился под уродливыми шрамами и сыплет соль тоски на мои незажившие раны.

И никогда мне его оттуда не вырезать. Я просто должна научиться жить с ним в своем сердце. Смириться и жить дальше. Мне есть для чего. Ради кого.

(с) Ульяна Соболева. Паутина

За серым хиджабом я была настолько надежно укрыта, что на меня практически не обращали внимание. И я этому радовалась больше, чем когда-либо в своей жизни. Радовалась, что так далеко убежала и что на вокзалах меня пока не ищут. Почему? Это неизвестно. Наверное, никто пока не кинулся искать. Медсестра спит на моем месте, пересменка у них только вечером. Та пациентка, у которой я сумочку взяла, пока на операции, и пройдет время, пока она хватится своих вещей. У меня есть драгоценные часы и минуты оторваться от погони. Пока ехала в поезде, думала только об одном…о том, как мне теперь жить дальше. Куда идти. К кому обратиться.

Меня все равно везде могут найти, вряд ли я смогу долго скрываться в своем городе, вряд ли я вообще смогу долго скрываться. Денег у меня нет…только те, что нашла в сумочке девушки в хиджабе. Их хватило оплатить такси и на билет на поезд. Может быть, хватит еще на чашку кофе или чая. Не хватит даже поесть. О голоде я старалась не думать и о том, что подташнивает и кружится голова, тоже. Последнее время – это мое привычное состояние из-за токсикоза. Если бы все было иначе, я бы что угодно выдержала ради моего малыша и не только токсикоз…и это самая жуткая боль. Понимание, что скоро я опять стану пустой и что это мое решение.

Глядя в окно на пролетающие деревья, на деревенские дома, станции, скамейки, мосты и серые ленты рек, я вдруг увидела напротив себя маму. Как будто она вошла в купе и села на скамью, как будто ее волосы распущены по плечам, она очень молодая и счастливая. Сколько раз я представляла, как она вдруг появится. Как говорила бы с ней, и что бы она сказала мне…о нем. Она бы была единственным человеком, с кем я могу поговорить. И вдруг она здесь? И я не о чем не думаю, я только всем своим существом тянусь к ней и кричу:

– Почему, мама, почему? Ты же могла мне рассказать, кто он. Могла хотя бы намекнуть. Еще в детстве я спрашивала тебя, я просила рассказать…Ведь ты не скрывала насчет отчима, я знала, что он мне не родной отец. Так почему ты не рассказала кто родной? Сколько ошибок я бы тогда не совершила, сколько всего можно было избежать! Мамочкааа!

Я видела одухотворенное лицо мамы, как будто она, и правда, сидит напротив меня, видела, как она поднимает голову и смотрит на меня своими ласковыми глазами. Ветер из приоткрытого окна треплет ее темные кудри, а белое платье, такое легкое и воздушное, обвивает худое тело. У нее на шее обыкновенный железный крестик на шнурке. В ушах нет ее сережек, на пальцах нет колец. Так ее похоронили – с нательным крестиком, без украшений. Их отчим оставил себе. Даже то кольцо, которое мама хотела отдать мне, он забрал и переплавил своей дочери на браслет.

– Почему ты так нервничаешь, доченька? Что именно ты хотела знать? Кто твой отец? Или ты не хотела бы думать о том, что мы с тобой полюбили одного и того же мужчину? Что тебя настолько сильно пугает? Скажи мне!

– Я…нервничаю, потому что твоя скрытность привела к катастрофе. Ты видишь…видишь, что происходит? Видишь, до какого отчаяния я дошла? Что ты сделала с моей жизнью, мама? Своими секретами… а потом своими признаниями в дневнике ты разрушила меня. Я теперь не знаю, что я за существо…мне страшно. Я кажусь себе отвратительной и грязной. Как мне от всего этого отмыться, мама? Как забыть?

– Ты…ты никогда не сможешь забыть. Смирись с этим. С некоторыми вещами нужно научиться жить. Нам только кажется, что мы не знаем, как поступить. Из любой ситуации есть выход. Всегда. Когда-нибудь все будет хорошо. Ты сейчас на пути… к тому, чтобы все стало хорошо. Это только начало, самое начало, но рано или поздно многое изменится, вот увидишь. Господь никогда не даст нам больше, чем мы можем выдержать.

– Нет! Не будет! Не будет никогда лучше! Все ужасно! Все невыносимо! Я еду уничтожить своего ребенка, мама! Твоего внука или внучку. Еду убить…понимаешь? Еду выдрать из себя самое близкое существо…Как мне потом с этим жить? Как потом смотреть самой себе в глаза? Как спать по ночам? Как просыпаться по утрам, мама?

Я кричу, но на самом деле почти не слышу свой голос, и мне хочется взять ее за руку, а я не могу. Мои руки не достают до нее.

– Ты будешь просыпаться по утрам, как и всегда, дочка. Как просыпаются все люди, невзирая на боль и потери, невзирая на скорбь и утрату. Потому что мы так устроены. Потому что всегда нужно идти дальше.

– А я не хочу выживать… я хочу счастья. Хочу…хочу родить малыша, хочу видеть его первую улыбку, видеть его первые шаги, слышать первые слова, хочу…хочу знать, на кого он будет похож, хочу выбрать ему имя. Мама…как я прощу себя за эти решения? Как?

Она смотрит и молчит. Только ласково улыбается, протягивает руку к моей руке, но не дотрагивается.

– Как мне спрятаться от него? Как исчезнуть так, чтобы никогда не нашел? Я больше не могу и не хочу его видеть. Он меня уничтожил, разрушил…Я не могу и не хочу больше слышать об этом человеке. Как ты могла любить это чудовище? Как могла писать, что он необыкновенный, что он…он же монстр. Он же…не человек!

– Красота в глазах смотрящего. И не все всегда такое, каким кажется. Очень легко осуждать, приговаривать и исполнять смертный приговор, но кто судья? Кто знает на самом деле всю правду? Кто надел чужие башмаки и прошел ими чужую дорогу? Жмут ли они? Стирают ли пальцы до мяса? Ломают ли кости? И какая она, та дорога? Прямая? Или это непроходимое чёрное болото, откуда нет выхода? Ты никогда не увидишь жизнь глазами того, кто на нее смотрит. Только своими, дочка. Но кто знает, в чьих глазах правда.

– А мне оправдывать его, мама? Почему…почему ты так говоришь? После всего, что он со мной сделал? Ты…ты понимаешь, что я… я была любовницей собственного отца? Понимаешь, что он чуть не убил меня за то, чего я не совершала? Мамааааа, мы с тобой делили постель с одним и тем же мужчиной! Как ты могла его любить?

– Так же, как и ты можешь…любят вопреки…вопреки …вопреки…

Поезд шатнуло, и она вдруг исчезла, а я открыла глаза и поняла, что уснула. Теперь я сидела совершенно одна и смотрела в мрачную пустоту купе. Захотелось дико заорать. Внутри взрывалась волна ярости, злости, ненависти. Я снова плакала. Рыдала навзрыд. Я не могла остановиться и не понимала, откуда берутся силы на эти нескончаемые слезы. Сколько их еще внутри меня, сколько я могу рыдать и не утонуть в этих слезах, не раствориться в них, как в разъедающей соли.

Как бы мне хотелось, чтобы мама по-настоящему оказалась рядом, чтобы гладила меня нежно по голове. Чтобы успокаивала и заверяла, что все будет хорошо. Как же нам необходимо услышать хоть от кого-то, что все будет хорошо. Пусть даже не поверить в это, но просто услыхать, просто опереться на чье-то плечо и знать, что тебя подхватят, когда ты будешь падать, и что даже если хорошо никогда не будет…то кто-то заплачет о тебе и пожалеет тебя. Как же трудно быть никем не любимой. Быть одинокой даже изнутри.

Мамочка, появись еще раз…Приди ко мне во сне. Я бы обнимала ее и рыдала до полного опустошения, так, чтобы вся боль выплеснулась вместе со слезами, и чтобы от нее ничего не осталось. Я помнила, что говорила мне там Оксана. Что мне нужно пойти к психологу и поговорить с ней о том, что случилось. Нужно рассказать и выпустить наружу. О той ночи. О том, что он сделал, и том, как это невыносимо больно осознать, что любимый человек настолько тебя ненавидит. Но…я еще не пришла к тому, чтобы обсуждать свою боль с чужими, чтобы озвучить и прожить ее заново…особенно после чудовищной правды, которую я узнала.

И неизвестно, что больше сводит с ума – его бесчеловечность, его адская жестокость по отношению ко мне или…или наше с ним жуткое родство, которое не объяснить ничем, кроме как проклятием из самых недр ада.

– Как же это невыносимо…, – застонала и прислонилась лбом к прохладному стеклу.

Я не смогу его простить, не смогу забыть, никогда не перестану слышать тех ужасов, что он мне говорил. Я ведь не смогу, правда? Я ведь возненавижу его навечно? Я ведь…уже его ненавижу?

Господи! Просто дай мне сил спрятаться и забыть! Дай сил только на это!

Жить дальше без страха, не дергаться и дрожать от чужих прикосновений, не жмуриться от резких звуков. Никогда раньше я его не боялась… а теперь он стал самым жутким моим кошмаром.

Он ведь на самом деле действительно убил меня. Убил мои мечты, мои фантазии, убил надежду и веру в то, что не все в этом мире черное. Он показал мне кромешную тьму, и я больше не могу из нее выйти. Я ослепла и хожу в этой темноте…мои глаза больше не видят света. Мамочка…накажи его. Если ты все видишь и слышишь, пошли для него самую страшную кару, пусть…пусть он и сам окажется на коленях, пусть узнает, что такое настоящая боль и страдание. Покарай его за меня. Ты можешь, я знаю. Ты всегда была очень сильной и любила меня. Ты…ты единственная, кто меня на самом деле любил.

Всем существом желать ему боли, всем своим естеством жаждать расправы и в то же время понимать, что все это…ненастоящее. А настоящее живет внутри и никак не сдохнет. Настоящее скалится и рычит, стонет и плачет… настоящее все еще любит.

Да, я все еще люблю его…несмотря на все чудовищное и ужасное, что он со мной сделал. Как бы мне хотелось выздороветь, принять волшебную таблетку и перестать сходить с ума, обезболить себе возможность дышать. Ведь при каждом вздохе у меня болит все внутри. Я ненавижу и себя тоже за то, что не могу выдрать его из своего сердца. Выкорчевать с мясом и начать залечивать раны. Ведь чтобы пойти на поправку, нужно вскрыть нарыв….а если он так глубоко, что до него не достать? Что делать тогда? Как быть?

Поезд остановился на моей станции и, опустив голову, я вышла на перрон. О том, чтобы взять такси, речи уже и быть не могло. У меня остались считанные копейки. Господи, как же пахнет едой и как безумно я голодна. Мне бы хотя бы сухой кусочек хлеба….Пришлось ехать на маршрутке, потом идти пешком в саму районную клинику. Идти и не думать о еде, о тошноте, о жажде. Стараться просто функционировать и сделать то, что нужно. Потом…потом я подумаю, куда пойти переночевать. Может, меня впустит дворник Архип Иванович, если он еще живет в сторожке за гостиницей. Я когда-то носила ему еду и одежду, которую выбрасывали после отчима, а он всегда благодарил и осенял меня крестным знаменем: «добра тебе, внучка, здоровья, какая же душа у тебя светлая».

Но, как говорила моя мама: «Светлый человек тот, кто в другом свет видит. Тьма никогда не узреет даже лучика ее, только к тьме тянет, только во тьму верует, а светлый человек – он и во тьме луч света найдет».

– Здравствуйте, а Маргарита Сергеевна принимает?

Спросила в регистратуре, и на меня пристально посмотрела старушка из-под круглых очков.

– Ишь, позакрывали лица. Ходють тут. Принимает. Через полчаса как раз прием начнет.

– А в каком кабинете, не подскажете?

– В тридцатом, на четвертом этаже. Лифт не работает. Так что пешочком.

– Спасибо.

– А карточку взять? Она без карточки не примет. Эй, девушка!

Но я уже быстрым шагом пошла к лестнице. Нет у меня карточки и денег нет, ничего нет. Надеюсь, что только память о маме поможет и вспомнит она ее, а тогда и мне помочь сможет.

Села возле кабинета, выдохнула. Только надо ни о чем не думать. Ни о чем таком, что помешает мне исполнить задуманное. Нет, я не такая, как Людмила! Не такая! У меня серьезная причина! Этот ребенок может родиться инвалидом…и вообще, это же дикость – рожать от него. Это больше чем дикость. Так не должно быть. Так нельзя. А перед глазами образ младенца, и снова слезы накатывают на глаза и руки невольно прижимаются к животу.

– Прости, маленький…ну я не могу по-другому! Как по-другому? Нельзя…я бы безумно тебя любила, я бы постаралась стать для тебя самой лучшей мамой…О божеее…почему? За что мне все это? Почему со мной? Почему ты выбрал меня? И я должна отнять у себя самое дорогое…что мне делать? Что делать?!

И снова мысли о Петре. О том…как это было с ним с самого начала, с той самой первой ночи в гостинице, о том, что я сама обрекла себя на жизнь в бездне, сама ступила на лезвие бритвы и пошла по нему. Закрыв глаза. Доверилась не мужчине, а чудовищу, которое не умеет любить, не умеет отдавать, не умеет быть преданным и нежным. Только брать, только отдирать с мясом, только взыскивать и требовать.

Холодный, совершенно бесчеловечный робот. Он только может уничтожать. Отдавать свои приказы и смотреть, как все корчится в огне, как люди превращаются в пепел, как исчезают, как становятся никем. Пусть я когда-нибудь смогу избавиться от мыслей о нем и своих воспоминаний, пусть я когда-нибудь научусь снова радоваться жизни…Но как? Как ей радоваться, если я пришла сюда… к этой женщине просить ее убить моего ребёнка. Мое маленькое сокровище, мое бесценное, мою жизнь? Такую крошечную и невинную.

– Вы меня ждете?

Резко подняла голову и увидела миловидную, полную женщину с короткой стрижкой, длинными серьгами и в модном платье в пол.

– Маргарита Сергеевна?

– Да. Вы одна или с вами будет муж?

– Одна.

– Скандалов потом не будет?

– Нет, не будет.

– Тогда проходите.

Я зашла в кабинет, и она закрыла за собой дверь.

– Медсестры сегодня нет. Она на больничном. Так что мы вдвоем, и вам придется ожидать, пока я сама все запишу. Давайте вашу карточку.

– У меня нет карточки.

Врач подняла голову и приспустила очки, внимательно всматриваясь в мое лицо.

– Как это нет? Надо было вначале оформить…

– Я…я Марина Княжева…дочь Надежды Княжевой. Может быть, вы ее помните?

Глаза женщины округлились, и она тут же изменилась в лице.

– Конечно, помню Наденьку. С ума сойти! Дочка?

В ее вопросе послышалось столько сомнения, что теперь я очень сильно удивилась.

– Да, родная дочка Надежды. Вы так удивились…

– Конечно, удивилась. А как же иначе. Были причины удивиться. С чем пришла, Маринка? Чем помочь могу, тем помогу. Наденьку я очень любила, мы с ней дружили. Она меня когда-то от беды спасла.

И очки сняла, на стол положила.

– Мне надо аборт сделать.

– Какой срок?

– Сказали – десять недель.

– Ну в принципе вполне можно. Давай полезай в кресло, посмотрю тебя и УЗИ сделаю. Чтоб точно подтвердить срок.

А сама криво усмехается и как-то что-то бубнит под нос, а я и разобрать не могу. В кресло села, глаза зажмурила. Пока она смотрит.

– Матка увеличена, шейка нормальная, спокойная, плотно закрыта. Я б мазок взяла, чтоб как полагается все проверить на инфекции. Давай вагинально посмотрю, раз сохранять не хочешь, можно не церемониться.

От одной мысли, что что-то еще проникнет внутрь, я чуть не разрыдалась.

– Ты чего вся трясешься? Как будто я тебя тут насилую. Когда с мужиком зажималась и ребенка этого делала, тоже тряслась?

Вся сжалась, скукожилась, подобралась.

– Пожалуйста, можно не вагинально?

– Можно. Ты так вся подпрыгиваешь, что я и не смогу нормально посмотреть. Давай подними свое платье. Что за маскарад вообще с одеждой этой. Ладно…не мое дело. Разве что только в память о Наденьке. И что за синяки? По тебе что, грузовик проехался или бил кто-то?

На живот мне гель намазала и датчиком осторожно водит.

– Да, эмбриончик вполне себе здоровенький, соответствует названным срокам. Как от датчика прячется, убегает. Вон смотри на монитор.

Я голову не поворачиваю и смотреть не хочу.

– Не надо. Вы сами посмотрите, и все.

– Что такое? Не хочешь взглянуть, кого убивать решила? Почему не полюбоваться. Я своим пациенткам всегда предлагаю в глаза жертве посмотреть. Кстати, у него уже есть зачатки глазок и пальчики есть.

– Пожалуйста! Не надо! Я вас умоляю!

Она говорит, а у меня снова внутри все сжимается, и я не могу ее слышать, вот-вот заору, разревусь в голос.

– Нельзя мне его рожать. Нельзя, понимаете!

И вдруг на всю громкость включила звук, и я услышала сердцебиение. Как сильно бьется, как наполняет комнату звуками жизни.

– Слышишь, как сердечко стучит. Обычно так у мальчишек бьется. У девчонок быстрее. Это твоего малыша сердечко. Живой он. Чувствует уже все…даже то, что ты избавиться от него хочешь.

– Не говорите так, не надо, прошу вас…пожалуйста.

– А Надя просила меня сохранить малыша, умоляла спасти, умоляла хоть что-то сделать, чтобы он выжил…, хотела его всем сердцем…а спасти уже нельзя было. Мертвый он уже был, ребенок ее. И малыша не спасли и…рожать она больше не могла. Болезнь у нее нашли тогда и матку удалили.

– Что?

Я подскочила, а она меня обратно уложила.

– Потому я и удивилась…Не можешь ты ей дочкой быть. Она физически родить никого не могла. Я лично ей операцию делала и лично от опухоли избавила и от матки. Все по-женски ей удалили…Жаль мне это говорить тебе, девочка, но ты не ее дочка. Хотя и похожа, и глазенки у тебя зеленые, и волосы темные. Но чудес не бывает. Я б, может, поверила в искусственное оплодотворение, в суррогатное материнство, но там даже яйцеклеткам неоткуда было взяться.

Пока она говорила, я, тяжело дыша, смотрела в потолок. Спасибо, Господи, спасибо, мамочка! Спасибо, Господи, спасибо, мамочка! Вы уберегли меня! Спасибооо! ОН НЕ МОЙ ОТЕЦ! НЕ МОЙ ОТЕЦ! АААААААААААА! СПАСИБООО! И в то же время маму до безумия жалко, до дрожи во всем теле, и мурашки бегают…Если не ее, то чья я тогда? Откуда меня привезла? Почему все считали меня ее дочкой, и никто ни на секунду не засомневался? Я не могу сейчас и об этом…потом…позже. Только немного облегчения. Только вздохнуть и успокоиться.

– Так на когда тебя записать…Марина. Смогу только в среду. Медикаментозным здесь не обойтись, придется скоблить. На наркоз деньги есть? Или наживую будем?

– Не надо записывать. Не надо.

– Как не надо?

Снова на меня огромными глазами посмотрела и руки в бока уперла. А бока у нее массивные, со складками и кулачки полные, маленькие, часики в запястье словно вросли. И почему-то она мне кажется такой доброй, такой домашней. И верить ей хочется и рассказать все.

– Я не буду… Не буду аборт, я оставлю его. Оставлю.

И снова разрыдалась, за руку ее схватила и успокоиться не могу, а она смотрит и улыбается.

– Вот и правильно, вот и чудесно. Конечно, надо оставить. Справишься, молодая, здоровая. Сейчас все анализы сделаем, потом у меня наблюдаться будешь. Как конфетка. Родишь карапуза и спасибо мне скажешь. Красивая какая, глаз не отвести, и жениха тебе здесь найдем. Мужик, он если бабу любит, и ребенка любить будет чужого, а если нет любви, и свой на хер не нужен. Мужики, они народ странный, непонятный.

– Малеееенький! – я плачу и живот обнимаю, на экран аппарата УЗИ смотрю, и слезы по щекам катятся. Мой маленький. Со мной. Во мне. Никому не отдам. Мое сокровище! Радость моя!

– Все. Слазь. Давай карточку оформим, и домой иди. Ты где живешь? В доме отчима? Или нелюдь его продал?

– Я…только приехала, пока нигде.

Серьезно на меня посмотрела…а я с кресла поднялась и в глазах вдруг потемнело, я на пол и сползла.

В себя пришла от сильного запаха нашатыря и от того, что меня по щекам бьют.

– Открываем глазки, на меня смотрим. Что за давление у нас, как у трупика? Не ела ничего? Денег нет? Бросил подонок, да? Отказался от малыша и ни с чем оставил. Вот сучьи потрохи пошли. Сколько брошенок с малышами.

Молчу, ничего не говорю, только на кушетке приподнялась и смотрю, как Маргарита выпрямилась и пот с лица вытерла платком.

– Напугала меня. Так. Утром в лабораторию на анализы. Думаю, тут гемоглобин точно шалит. Чтоб все мне посдавала. Мазок я взяла. На учет здесь встанешь, сама тебя досматривать буду.

Смотрю на нее и опять плачу.

– Не могу я на учет…меня найдут.

– Кто найдет? Ты…ты от кого-то прячешься?

Кивнула и села на кушетке, чувствуя, как все еще кружится слегка голова.

– Значит так, сейчас в буфет пойдешь, купишь себе поесть, выпьешь крепкий чай и меня в дневном стационаре дожидаться будешь. Я прием окончу, и ко мне поедем, поняла? Там все расскажешь. Но вначале немедленно поесть. Тебе о ребенке надо думать, раз оставить решила.

Еще как решила, больше, чем решила. Никогда никому в обиду не дам.

– Ты как? Голова больше не кружится? Идти можешь? На вот деньги и записку. Стационар на втором этаже, подойдешь к Петровне и записку ей дашь, она тебя там уложит. Поспишь хорошенько. Мне тут до пяти вечера куковать.

– Спасибо вам огромное…спасибо.

– Потом благодарить будешь. Иди. А то бледная вся, как поганка.

Я на улицу вышла, выдохнула. Закричать захотелось, закружиться. Даже не заметила, как машина ко мне подъехала, как из нее выскочили люди во всем черном. Меня схватили и затолкали в фургон, закрыв рот и выкрутив руки.

Как недолго длилась моя свобода. Как быстро он меня нашел. Проклятый. Как же быстро!