Глава 17

Это не ревность… ревность другая. Она сводит с ума, она монотонна, она ядовита, а я не ревную, я чувствую, что меня опустили с головой в грязь и держат там, давая захлебываться вонючей водой предательства. Я глотаю ее, глотаю, и я в ней тону. Одна.

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Мне все же вкололи успокоительное, и на какое-то время я смогла заснуть, отключиться. Когда пришла в себя, первое, что сделала, это дождалась прихода Оксаны и вцепилась в ее руку мертвой хваткой. Меня продолжало трясти так, что зуб на зуб не попадал. А мне не было холодно, наоборот – меня бросало в жар, и я обливалась потом. Никогда меня еще так не лихорадило и никогда в моей жизни я не испытывала настолько паническое ощущение разорвавшегося в моей жизни апокалипсиса. Мне казалось, что хуже не бывает, казалось, что от меня остался только пепел. Я стерта как личность, как человек. Меня больше нет. Есть только чудовищные поступки….И я не знаю, кто будет за них отвечать.

– Я хочу избавиться от ребенка. Пусть мне сделают аборт или выкидыш. Дайте мне каких-то лекарств. Что угодно. Только быстро. Нельзя ждать ни минуты, умоляю.

Девушка в ужасе посмотрела на мое полубезумное лицо и отрицательно качнула головой. А мне захотелось ее за это ударить. Как она может трясти головой, как может отказывать мне, если это…это даже обсуждать нельзя. Просто нужно сделать как можно быстрее…пока я окончательно не потеряла разум, пока не успела полюбить этого ребенка настолько, что не смогу с ним расстаться.

– Это надо обсуждать с врачом. Так нельзя. Никто просто так ничего не сделает. Аборт. Можно подумать, у нас здесь абортарий. Для этого много всего нужно. Анализы, заключения врачей, УЗИ. Нужно многое решить. Так просто «дайте мне что-нибудь» не получится. Никто не сделает тебе аборт! Это больница…здесь спасают жизни, а не отбирают их!

– Что значит, никто не сделает? Отведите меня к вашему гинекологу, и я попрошу его сделать мне аборт. Это мое тело. Я решаю – носить его или нет. Мне нужно это сделать немедленно!

Она смотрела на меня с каким-то удивленным презрением и даже выдернула руку из моей руки.

– Все эти дни мы боролись за жизнь этого ребенка. Сколько всего было сделано, чтобы его спасти…Мне казалось, ты счастлива, когда слышала о нем, на твоем лице появлялась улыбка, я видела, как ты трогала свой живот. Что произошло? Какой дьявол в тебя вселился? Что не так?

Я понимала, я слышала каждое ее слово, но меня так же трясло от дикого ужаса, от ощущения такой гадливости, кошмара, отвращения к себе, неприятия ситуации в целом…Петр…Петр мой отец. Вот она правда! Моя мать, Надежда, она встречалась и спала с Петром… а Мила – это и есть его нынешняя жена. Моя тетка. Вот почему мама бежала так далеко, вот почему отчим говорил, что взял ее с приплодом, и она никогда не упоминала имени отца…ей запретили, ей закрыли рот или она боялась, что меня уничтожат. О… Господи! Боже мой…как мне с этим жить? Как мне …как мне вообще жить дальше и не сойти с ума от отчаяния. Я же с ним…я же его. Мамочкаааа….ты что наделала? Ты почему не сказала мне? Почемуууу? Как же так? Как так случилось, что из миллиона мужчин я нашла и выбрала именно этого? И именно этот выбрал меня! Чем я настолько прогневила Бога, что со мной все это происходит. Я не выдержу…у меня нет сил, я больше не могу получать удар за ударом, я падаю…я падаю в бездну и мне безумно страшно.

Отец…мой отец. Петр. Петр, который взял мою девственность, Петр, который трахал меня по несколько раз в сутки, называя своей вещью…Петр, который чуть не убил – МОЙ ОТЕЦ? Я отказываюсь в это верить! Отказываюсь даже думать об этом!

Все неправда…они ошиблись, люди в этом доме, перепутали. Перепутали президента? Никто не ошибся. Тебе просто хочется в это верить. Тебе просто хочется не сдохнуть от понимания, что ты натворила.

От мысли об этом снова тошнота подступает к горлу, и меня выворачивает в принесенный Оксаной тазик. Тошнит беспощадно и долго, так, что желудок скручивается в узел и, кажется, мои кишки рвутся наружу. Облегчения не наступает. Мне больше не чем… а позывы все идут и идут, и я ощущаю, что сейчас потеряю сознание, настолько потемнело перед глазами.

– Это из-за токсикоза? Из-за него ты приняла такое решение? Он скоро продет…это мальчишки так мамкам не дают продохнуть. Я почему-то уверена, что у тебя будет мальчишка. Хорошенький, зеленоглазый карапуз. Очень красивый, как и его мама.

Когда она это сказала, из моих глаз хлынули слезы. Она не представляет, сколько раз я представляла себе младенца…нашего с Петей сына или нашу доченьку. Как видела их образы у себя в голове, как придумывала им имена, как нежно перебирала волосики и целовала пухлые ручки и личики.

«Это ребенок от твоего родного отца! Ты….ты чудовище! И внутри тебя тоже Чудовище!»

– Не могу…не могу его оставить. Не могу!

Вскрикнула и почувствовала, как сильно заболело в области сердца, словно вскрыли рану, и из нее засочилась кровь. Да! ДА! Я успела свыкнуться с мыслью о малыше. Успела за эти жуткие дни искать утешения в том, что внутри меня живет единственное близкое и родное мне существо. Успела….успела понять, что он ни в чем не виноват и никакого отношения к своему отцу иметь не будет. Я спасусь. Обязательно от него спасусь, и мы с ребенком забудем все как страшный сон…А она убила меня. Оксана невольно вырвала мне сердце, она разодрала в клочья мою надежду…она принесла смерть моему малышу. Как бы я не хотела, его нельзя рожать…нельзя. От такого жуткого инцеста….Божеее, прости меня! Как…как с этим можно смириться? Как принять?

– Это гормоны. То, что ты чувствуешь, просто неуверенность и гормоны. Так бывает. И страх…Но я не верю, что ты можешь хотеть гибели своему ребенку. У него уже бьется сердечко! Есть зачатки ручек и ножек, глазок и ушек. И… и он уже тебя любит. Вот ты сейчас плачешь, и ему плохо. Хочешь, я принесу тебе книгу – прочесть о том, как выглядит малыш на этой неделе? Ты сможешь узнать, как он будет выглядеть все дальше и дальше, мы можем вместе посчитать, когда он родится!

Она говорила и резала меня наживую, говорила и убивала меня… я становилась все мертвее и мертвее.

– Перестаньте! Пожалуйста! – взмолилась, заливаясь слезами. – Не говорите так! Он…не может появиться на свет! Не может, понимаете? Как бы я его не хотела, НЕЛЬЗЯ! Есть разные ситуации в жизни! Помогите мне! Этому ребенку нельзя появляться на свет!

– Неделю назад…сюда привезли женщину после аварии, и она потеряла ребенка. Я никогда не слышала такого жуткого воя, никогда не видела такой скорби. А ты…тебе бог дал такое счастье.

– Я не могу его оставить! Просто не могу!

– Ясно…пока не знаю, чем тебе можно помочь, но я переговорю с врачом. Озвучу ему твою просьбу.

Она ушла, а я откинулась на подушки и закрыла глаза, которые опухли от слез. Мне казалось, что человек не может столько плакать, ему разъест склеры и у него выпадут все ресницы. Последний раз я столько плакала, когда умерла моя мама. И сейчас не могла остановиться, все мое тело вздрагивало от слез и дергалась голова. Я захлебывалась слезами.

Какая насмешка…как же я хотела от него ребенка, а сейчас…сейчас мне ничего не остается, как убить мечту своими собственными руками. Как потом дальше жить с этим? Смогу ли я жить? Он же будет сниться мне по ночам, я буду слышать его плач и сходить с ума. Будь ты проклят! Как же я ненавижу тебя, Айсберг! Я бы хотела, чтобы ты умер самой мучительной смертью…..не знаю, как бы я жила дальше, может быть, ушла бы вслед за тобой, но без тебя этот мир стал бы намного лучше.

Руки невольно обхватили еще плоский живот и нежно погладили. Где-то там в недрах моего тела, свернувшись маленьким колечком, спит мой малыш…малыш, который никогда не родится, никогда не назовет меня мамой, никогда на меня не посмотрит. Я разрыдалась и обняла себя обеими руками.

Оксана пришла вечером. Ни слова не сказала о моей просьбе. Выполнила рутинные манипуляции и ушла. Она избегала со мной говорить, а я не хотела вообще ничего, но прежде, чем она вышла из палаты, я все же спросила:

– Вы узнали?

– Мне запрещено говорить с тобой на эту тему. Завтра с тобой поговорит врач. Пока что мне нечего тебе сказать. Я вообще жалею, что исполнила твою просьбу, в тебя как демон вселился, ты стала ненормальной. Я вообще испугалась, что ты задохнешься.

Она вышла из палаты, оставив меня одну. И в последующие несколько дней больше не приходила. Это были жуткие дни и жуткие ночи, когда я не могла сомкнуть глаза. Не могла даже ненадолго уснуть спокойным сном. Я просто выключалась от усталости и просыпалась от волны охватывающей меня паники.

Никто со мной не говорил о ребенке. Они пришли на обход в понедельник и просто посмотрели мои показатели. А я…не знаю почему, но я и сама ничего не сказала. Я только слушала, что они говорят. Но они говорили не обо мне…

– Маслов занял весь третий этаж своей клиникой, и Константин смотрит на это сквозь пальцы. Позволяет…

– Пыф, конечно, позволяет, тот же ему отстёгивает за каждую пластическую операцию. Ты видел, сколько у него клиентов?

– Но у нас не клиника пластики. Почему все это позволяется? Разве третий этаж не должны были выделить под травматологию?

– Кому какая разница, что у нас за клиника. Никого не волнует, Палыч. Ты тоже помалкивай, а то лишишься места. Костя всем рты закроет. Это его кормушка. Плевали все на травматологию. ЕЕ откроют в пристройке, а в коридоре сделают приемную. Ты же знаешь Костю. Он найдет помещение для травмы. А вот Евгеньич ему нужен. Они там вась-вась оба. Прикинь, какое бабло гребет хирург-пластик. К нему такие пациенты приходят…ты бы видел. Внизу одни иномарки паркуются.

– Ладно. Ты мне лучше скажи, Ващенков с двадцать шестой так и страдает от бессонницы?

– Да. Задолбал. Колем ему то, что психиатр прописал. Его рубит сразу. Что будет делать, когда выйдет отсюда. Одному черту это известно. Он на снотворном уже хороший месяц сидит.

– А нам какое дело. Его проблемы. Пусть сидит.

Не знаю, в какой момент я решила бежать. Когда он сказал про клинику или про деньги, или просто вот так не обращали на меня внимание оба. Но я вдруг ясно и четка увидела, как я это сделаю.

К вечеру я не просто встала с постели, а научилась ходить до туалета и обратно. Тело немного не слушалось после стольких дней лежа, но все терпимо и синяки почти не болят. Мне запрещено вставать из-за угрозы прерывания беременности, потому что пока еще не решили, что делать с ребенком. ЕМУ еще не доложили. Или…боже, или это такой способ поиздеваться надо мной и оставить мне малыша, чтобы потом отобрать? Не знаю… я больше ничего не знаю. С этим жестоким человеком, полным порочной тьмы и дьявольского садизма, невозможно что-то предугадать. Нужно бежать в свой город. Искать укрытия там и идти к тете Рите. Той, что сказала маме о беременности, к ее врачу. Она мне поможет. Они вроде с мамой дружили. Это отчим потом запретил ей общаться с кем бы то ни было. Маргарита Сергеевна Любимова. Гинеколог в районной поликлинике…Она наблюдала мою маму. Так было написано в дневнике.

Я стану перед ней на колени и буду умолять убрать ребенка. Другого выхода у меня нет…

Оксана больше не приходила. Вот и хорошо. Пусть не приходит, пусть придет кто-то другой, легче будет сделать то, что задумала. Медсестра завозила в палату тележку с препаратами и шприцами. Она смотрела в карточку, потом выполняла назначение врача.

– Вы не могли бы принести мне воды. В горле ужасно пересохло.

– Позовите санитарку.

Я показала на звонок и пожала плечами.

– Не работает.

Мне, естественно, не поверили и проверили сами. Он не работал, потому что я оборвала там проводок. Ковыряла его еще со вчера. Удалось не сразу, но все же удалось, как и поставить обратно тревожную кнопку.

– Хорошо, я принесу вам бутылку минералки. Пару минут. Нам не положено…но сейчас пересменка, и даже если бы кнопка работала, вряд ли санитарка пришла бы так быстро. Так что я скоро вернусь.

Она улыбнулась и вышла из палаты, дверь оставила открытой. Я вскочила с постели и заглянула к ней в тележку. Она должна развозить снотворное. Я слышала, что в соседней палате кто-то мучается бессонницей. Нашла нужный мне препарат, набрала в шприц и юркнула быстро в постель. Медсестра вернулась с обещанной водой.

– Огромное спасибо.

С улыбкой сказала я и отпила из бутылки.

– Можно вас еще попросить поправить мне спинку кровати? А то очень низко, а меня мучает аллергический насморк.

– Да, конечно.

Медсестра подошла ко мне, заботливо наклонилась, и я со всей силы всадила шприц ей в плечо и надавила, впрыснув снотворное. Какое-то время она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, а потом завалилась мне на грудь. Я вскочила с постели, закрыла дверь. Не знаю, откуда взялись силы, но я стянула с нее халат и шапочку, уложила ее на свое место и накрыла простыней, тележку завезла в туалет и закрыла там. Потом надела на лицо маску и посмотрела в зеркало…впервые за все эти дни.

Не знаю, как и кто внутри меня все это продумал, откуда взялись идеи, как я вообще могла принять такое решение и не испугаться? Но я его приняла. Спокойно прошла мимо охраны, заглядывая в журнал, и поднялась на третий этаж. Мне нужно замаскироваться, и ничто не подходит настолько сильно, как повязка на носу и на скулах.

Мое внимание привлекла миловидная женщина в хиджабе. Она вошла в кабинет. Я слышала, как ей сказали переодеться и пройти в операционную. Переждав за дверью, я проскользнула в приемную, забрала хиджаб и сумочку женщины, потом схватила лейкопластырь и быстрым шагом пошла в туалет. Там я стащила с себя халат и шапочку. Натянула чужую одежду, с горем пополам намотала на голову платок…или как там это все называется, и вышла с сумочкой в коридор. На выходе мне улыбнулась секретарша, скорее, на автомате и продолжила играть в какую-то игру на своем сотовом. Я вошла в лифт. Пока спускались, с меня, наверное, стекло три ручья пота. И каждый кто входил в лифт, который, как назло, останавливался на каждом этаже, казался мне потенциальным убийцей, потенциальным человеком Петра, который уже меня ищет.

В сумочке женщины оказался кошелек с деньгами, документы и молитвенник. Стало безумно стыдно, но я прогнала эти мысли. Сейчас не до стыда. У меня нет ни копейки, и моя жизнь в опасности. Главное, убраться отсюда подальше. Главное, попасть на вокзал и сесть в поезд.

Пройдя беспрепятственно мимо охраны внизу, я поймала такси.

– На вокзал, пожалуйста.

Пересчитала деньги, спросила сколько за проезд, остальные положила на место. Пока ехала, чувствовала, как собственное сердце бешено колотится в груди, но ужас и паника отступили, и сейчас меня трясет уже от бурлящего адреналина и от понимания, что натворила.

Но мне не страшно. Все самое страшное со мной уже случилось. Самое болезненное и жестокое, самое невыносимое.