Глава 16

Вот еще вчера я могла протянуть руку и погладить его по щеке, а уже сегодня я не могу даже прикоснуться к нему. Разочарование. Даже хуже, чем ревность и боль. Разочарование не в нем, а в себе. В том, что ошиблась.

(с) Ульяна Соболева. Пусть любить тебя будет больно

Она оказалась моим спасением из черного мрака. Эта хрупкая медсестра по имени Оксана. Если бы не она, я бы сошла с ума в этих четырех стенах с мыслями обо всем, что произошло, и со своим ужасом. Я бы не могла выныривать наружу из густой и липкой тьмы. Она подбадривала меня, приносила фрукты, сидела со мной и что-то рассказывала. Всякие глупости, по большей степени о себе, об учебе в меде. Не знаю, заплатили ей за это или просто такая добрая, но мне было необходимо чье-то присутствие. Желательно женское. Мужчин я сейчас к себе подпустить не могла. Каждое прикосновение к моему телу вызывало бесконтрольный приступ паники, с которым я не могла справиться.

– Тебе есть с кем поговорить? Родные там? Родственники?

Участливо спросила уже в который раз Оксана и отрезала кусочек яблока, протянув мне дольку. Когда я поднесла ее к губам, то сама увидела на своем запястье багровые следы от пальцев. Меня тут же затошнило, и я вернула яблоко в тарелочку.

– Нет, родственников нет.

Отрицательно качнула головой и отвернулась к окну. Единственный человек, которого я считала близким…он хотел меня уничтожить и причинил самую адскую боль, которую мужчина может причинить женщине. Наверное, будь это кто-то чужой, пережить было бы намного легче. Страдало бы тело, а не кровоточила душа. Глупая. Мне всегда казалось, что меня он обидеть не сможет, что я… я – это не те другие. Он ведь иногда так и говорил, что я для него особенная. Почему-то я верила именно этим словам, а не тогда, когда равнодушно шипел мне в лицо: «Ты никто! Ты моя вещь!». Мы всегда хотим приукрашать и надеяться на лучшее, рисовать на этом лучшем самыми разными красками свои собственные фантазии и затем в них же слепо верить.

– Тогда ты можешь поговорить со мной о том, что случилось. Или я могу позвать нашего психолога, и тебе помогут…У нас часто лежат пациенты после аварии…

Я резко посмотрела на нее, и она осеклась. Да, после аварии. Ты ведь прекрасно знаешь, что со мной случилось, и доктор ваш лысый знает, и гинеколог, который меня осматривал, и главврач, который приказал меня транками накачать, тоже прекрасно знает. Но вам ведь уже заплатили за молчание. Чтобы я не рассказала вашему психологу, это только навредит мне прежде всего. Я не хочу, чтобы меня кололи всякой дрянью и таким образом пытались закрыть мне рот. Я знаю, что такое успокоительные, и я как-нибудь проживу и без них.

– Прости…все слишком сложно, ты же понимаешь, да?

– Понимаю.

Ответила я и сжала пальцами простыню. Конечно, я все понимаю. Более чем. Я знаю, как вы все до смерти его боитесь. Я бы на вашем месте тоже боялась.

– Сегодня утром пришли твои анализы. Ты идешь на поправку, и с ребенком тоже все хорошо. Угроза выкидыша есть, но она уже не такая опасная. Кровотечения почти нет. Видно небольшую гематомку. Скоро она рассосется. Иногда так бывает из-за отслойки.

О ребенке я пока слышать не могла. Не могла осознать, что это происходит именно здесь и именно в эту минуту, когда мне меньше всего этого бы хотелось. Когда я вся сплошная и кровоточащая рана.

– Сколько месяцев?

Спросила и сама себе не поверила. Разве я могу задавать такой вопрос в отношении себя? Я и…ребенок? Так разве может быть?

– По УЗИ и ХГЧ недель десять. Ты на четвертом месяце. Сердечко бьется, КТР в норме, даже чуть опережает. Обычно говорят, мальчишки такие большие. Но я в этом не спец, хотя и проработала с нашим Павлом Николаевичем полгода.

Значит, на четвертом…значит, вся эта моя тошнота, задержка не из-за таблеток или гормонов. Четвертый. Господи. И что мне теперь с этим делать? Я не знаю, выживу ли я сама… а с ним? Как я выживу с ним? Я пока не готова об этом думать. Я пока не готова. Это слишком больно. Это слишком жестоко и несправедливо узнать тогда, когда отец этого ребенка чуть не убил меня.

– Скажи… я могу что-то сделать для тебя? Могу как-то помочь тебе? Мне бы очень хотелось….я просто не знаю как.

Медсестра сжала мои пальцы, а я тут же одернула руку и спрятала под одеяло.

– Зачем?

– Просто по-человечески.

Растерянно ответила она, и я вдруг подумала о том, что уже давно перестала верить, что кто-то может сделать для тебя что-то просто так. Просто по-человечески. В моей жизни осталось мало просто человеческого. Оказывается, нет ничего романтичного в том, чтобы любить такого человека с такой неограниченной властью. Нет ничего романтичного в роли любовницы, нет ничего суперположительного, когда у тебя «золотые унитазы» и нет самого простого счастья, а обращаются с тобой хуже, чем с уличной шавкой.

Мама…как же мне хочется сейчас просто спрятаться в твои объятия. Мамочка моя. Никто и никогда не защитит и не пожалеет, как ты. Да и будь ты рядом, все было бы иначе. Перед тем, как все это случилось, мне приснился ужасный сон. Мне приснилась моя мама, и она ласково манила меня за собой. На ней было розовое платье с воланами, как на фото, ее волосы струились по спине, а глаза радостно сверкали. Она была очень молода и счастлива. Улыбалась мне и показывала куда-то вдаль.

– Идем, доченька…идем, я тебе кое-кого покажу.

Шла за ней, спотыкаясь и оглядываясь назад. Несмотря на ее веселье мне почему-то было тревожно.

– Кого, мама? Кого?

Она раздвигает какие-то бесконечные длинные, прозрачные занавески, ведет меня по коридору. Очень светлому, чистому. А я нервничаю сильнее и сильнее. Мне кажется, что я не должна видеть того, кто там…того, кого она хочет мне показать.

– Кого ты мне покажешь? Скажи, пожалуйста, мама! Очень тебя прошу!

– Твоего отца! – радостно говорит она и опять улыбается.

И во сне мне становится очень страшно. Так страшно, что у меня пробегает мороз по коже и начинают дрожать руки. Вдали, там, где коридор заканчивается и открыта широкая, темная дверь, я вижу широкоплечего мужчину с короткими волосами. Он высокий и очень крепкий. На нем военная форма и…и мне кажется, что я его знаю. Я его знаю, и это самое жуткое…я не хочу его узнавать, потому что сразу умру от боли.

Тогда от дикого ужаса я проснулась, так и не увидев мужчину в конце коридора, но я помнила, что меня так ужасно напугало – схожесть этого силуэта с Айсбергом.

Мама! Я посмотрела на Оксану Игоревну, хотя какая она там Игоревна, немногим старше меня, светлые волосы заплетены в длинную косу, губы блестят от прозрачной помады и ногти не накрашенные, постриженные под самый корень. Нет в ней лощености, нет высокомерия. Не городская она, сразу видно. Наверное, и я когда-то была такой, как она. Нежной, доброй, верила в хорошее, хотела людям добро делать.

– Мне…мне бы просто кое-что узнать.

Вспомнила силуэт во сне и снова вздрогнула.

– Что именно? Я постараюсь. Если смогу, конечно.

Обернулась на дверь и снова посмотрела на меня.

– За мной наблюдают…и у стен тут тоже есть уши, но я очень сильно хочу помочь тебе. И…я все знаю. Знаю и искренне сочувствую тебе. Но…никому нельзя об этом говорить. Если скажешь, они тебя начнут колоть транками и снотворным. Лучше говори, что ничего не помнишь.

Благодарно кивнула ей и выдохнула, чувствуя тяжесть на душе, как давит словно камень на сердце.

– Я дам вам адрес. Съездите туда и просто спросите у них, не жил ли там с женщиной по имени Надя один человек. Сможете?

Она кивнула и снова посмотрела на дверь. Боится. Я ее страх и сама кожей чувствую.

– А куда нужно съездить?

Я наизусть запомнила тот адрес на полях тетради и продиктовала ей, чуть прикрыв глаза и моля Бога, чтобы мои подозрения не оправдались. Просто проверить. Ведь я уверена, что ответ будет отрицательным. Но…но я хотела бы это узнать. Чтобы больше не видеть таких кошмаров. Говорят, наш мозг невольно продуцирует то, о чем мы думаем сознательно или бессознательно. Пусть мое бессознательное успокоится, и я перестану бояться хотя бы этого.

– Хорошо, а…про какого мужчину там спросить?

– Покажите им фотографию.

– Какую фотографию? Где я ее возьму?

– Просто найдете в поисковике.

– Чью фотографию?

– Президента.

Мы посмотрели друг другу в глаза, и я увидела в ее зрачках страх. Она судорожно сглотнула и невольно от меня отодвинулась.

– Как?…Нашего?

– Нашего… – кивнула я, – сможете? Просто спросите, снимал ли он эту квартиру с женщиной по имени Надя в ****году? Для меня это очень и очень важно. Можно сказать, вопрос жизни и смерти.

– И все?

– И все. Просто скажете мне потом – да или нет, хорошо?

– Н…не знаю. Я не думаю, что это хорошая идея.

Она заерзала на стуле и нервно закусила губу. Я усмехнулась и подумала о том, что мне и заплатить ей нечем. У меня больше ничего не осталось. А без денег нынче человеческие поступки никто не совершает.

– Заплатить нечем…, – тихо сказала и всем своим видом показала, что говорить с ней больше не хочу. – Не можете помочь – не лезьте в душу и помощь свою не предлагайте. Или идите докладывайте…кто там вас подослал по душам со мной говорить.

– Никто! – вскрикнула и ручки свои полные в кулачки сжала. – Я, правда, помочь хотела…но здесь в больнице. Может…может, еду из столовой принести, выслушать, книгу принести.

Я повернулась к ней…Какие книги? Какая еда? Мне кусок в горло не лезет! Я жидкость пью, потому что болит это горло, болит шея. Я физически чувствую, где он сдавливал ее своими пальцами. А еще душа вся наизнанку вывернута, от тревоги с ума схожу, от паники кожа потом холодным покрывается.

– Хорошо… я поеду туда и спрошу. Спрошу. Никто об этом не узнает, не бойся. Никто меня не подсылал. Это недалеко отсюда. Я сегодня все для тебя узнаю.

Она ушла, а я глаза закрыла и постаралась перестать дрожать. Каждый день я боролась с дрожью. Все мое тело тряслось в непроизвольной лихорадке. Да, мне нужно успокоительное…что-то, от чего голова станет более ясной, но…мысль о ребенке не давала мне принять решение и попросить у Оксаны таблетку. Я помнила разговор врачей – таблетки могут навредить малышу.

Руки непроизвольно поползли вверх и сомкнулись на животе. Мысль о том, что там живет новая жизнь, была болезненной и прекрасной одновременно. Словно все мое естество разделилось на две части, и одна ужасалась…а другая…другая млела от невозможно нежного ощущения внутри. Как будто что-то щекочет крыльями бабочки при мысли о ребенке. Он ведь совсем крошечный и ни в чем не виноват.

Эти дни, пока я медленно приходила в себя и вместо хрипов начинала издавать членораздельные звуки, я позволила себе начать вспоминать все, что произошло в ту страшную ночь…и не только. Все, что произошло с моей роковой встречи с Айсбергом, и до самого финала, в котором мне была отведена смерть. И боль от этой мысли была столь сильной, словно с меня снимают кожу живьем. Во мне поднимала голову ненависть…ужасающая, мрачная ненависть по отношению к нему. За то, что он изначально знал, что в один день сможет просто растереть меня в порошок. Мимолетная, случайная, ненужная. Кукла. Тряпка.

Поигрался и разломал на куски. Но как виртуозно ваял для себя интересную и красивую бабочку. Чтобы соответствовала статусу, чтобы интереснее было потом отрывать крылышки, лапки и под конец просто растоптать.

Его не волновало – кто на самом деле был виноват…для него тварью и мразью была изначально именно я. А Люда святая. Люда, которая ждала от него якобы сына – примадонна, чье имя нельзя упоминать всуе. Примадонна…которая уничтожила свой плод только потому, что плод оказался не тем.

И самое жуткое во всем этом было то, что я все еще его любила. Какая-то часть меня не могла взять и вот так вычеркнуть, не могла перестать сходить с ума и болеть, потому что любимый мог…мог меня так жестоко уничтожить. А еще мне было страшно, что, даже если я останусь в живых, я никогда не смогу разлюбить это чудовище, это страшное и дикое исчадие ада. Как очистить от этой грязи свою душу? Как…как заживет сердце, которое превратилось в ободранный кусок мяса?

Как сделать так, чтобы там внутри перестало болеть, как и снаружи? Как забыть все, что он говорил? Как избавиться от свиста ремня? Как перестать видеть перед глазами искаженное злобой и болью лицо. Потому что это лицо напоминало звериный оскал, и даже слезы не смягчали этого животного выражения, которое застыло бледной маской и изменило черты до неузнаваемости. Никогда не слышала, чтобы его голос срывался…той ночью он не говорил – он хрипел и выл. Это было по-настоящему страшно.

Ооо, какой же наивной и глупой я была, самый дикий ужас ожидал меня в ближайшем будущем…в ближайший час. Когда другая медсестра помогала мне пить из чашки чай, пришла Оксана Игоревна. Ее лицо раскраснелось, она была явно довольна тем, что сделала, и у нее были известия для меня. Я видела это по глазам и радостной улыбке.

Наверное, она так торопилась рассказать их мне, что ее не смутило чье-то присутствие.

– Я тебя сразу же обрадую и не буду мучать. Да! Это он! Это тот мужчина, о котором ты спрашивала!

Я захлебнулась, подбила чашку и закричала…широко раскрыв рот и задыхаясь от нехватки воздуха, чувствуя, как синеют мои губы, и глядя широко раскрытыми глазами на Оксану, которая громко закричала:

– Врача! Немедленно зовите врача! В двадцать седьмую!