Глава 15

Все кажется каким-то кошмаром, каким-то спутанным бредом. Как быстро может измениться жизнь. Как по щелчку пальцев какого-то дьявольского кукловода, который обрезал куклам все нитки, а теперь сжигает их в печи и смотрит, как корчатся их лица в пламени.

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Я выскальзывала из темноты и снова в нее погружалась. Темнота не была избавлением от кошмаров, она и являлась самой трясиной безумия.

И не знала, где находиться больнее – в беспамятстве, в котором проживала дикий ужас и боль снова и снова, или наяву, когда меня накрывало физическими страданиями. Словно мое тело переехали танком, словно все мои кости раздробило. И я знала, почему все болит. Это он со мной сделал, но почему-то я осталась жива. Не смог? Не успел? Кто-то помешал? Разве он не сказал, что я умру?

Голоса людей, их разговоры где-то у моей головы или вдалеке у ног. Их то много, то очень мало, то кто-то совершенно один разговаривает или сам с собой, или со мной. Я не могу разобрать слова, только смазанную речь. Я не знаю, кто это, но мне страшно. Я боюсь, что это ЕГО люди, и как только они поймут, что я прихожу в себя, меня начнут выворачивать наизнанку. Ведь он непременно приказал добить. Не может быть, чтобы я после всего смогла остаться в живых. И хочу ли остаться? Разве я не ощутила себя свободной, когда поняла, что это конец, когда поняла, что сейчас его пальцы сильнее сожмутся на моем горле, и я больше не смогу дышать.

Я нарочно не открывала глаза, чтобы ОНИ не поняли, что я их слышу. Где-то вдалеке приглушенно саднило все тело, где-то вдалеке затаилась адская пытка. Она обязательно накроет меня с головой…но позже, наверное. Я ведь точно знаю, что она есть. Эта боль…потому что я ее чувствовала. Каждая клеточка моего тела и моей души ее помнила. Не знаю, где я нахожусь сейчас, но рядом не может быть друзей. Только враги. Только жуткие и страшные люди, которым он приказал закончить то, что сам не смог. И никто не спасет меня. Я никому не нужна, у меня никого нет, и никто не заплачет обо мне. Я просто исчезну. Как те…другие, о которых когда-то говорил Глеб. Меня похоронят? Или вышвырнут где-то в реку с камнем на шее?

Обрывки ужасных воспоминаний слились в один ярко-багровый туман боли и ужаса. Они преследовали меня нескончаемым кровавым калейдоскопом картинок. Меня увезли не домой, меня увезли из того Фонда куда-то за город в старое здание с обшарпанными комнатами и закрыли в одной из них на замок. А в ушах стояли дикие крики Людмилы:

– Она сама приехала…нашла меня…она сказала, что убьет меня, и тогда он будет с ней. Ударила в живот, потом по лицу и столкнула с лестницы. О боже! Если она убила моего ребенка, я умру. Я истекаю кровью…боже, по моим ногам течет кровь. Я умираю…это она…она меня убила. Эта тварь! Его подстилка!

Люди снимали все это телефонами. Меня, отшатнувшуюся в сторону, и ее, корчащуюся на полу, сжимающую огромный живот двумя руками. И я видела, как под ней расползается лужа крови. Мне стало жутко. Меня всю начало морозить от этого непереносимого ужаса. Потому что только я знала, что произошло на самом деле. Только я знала, что только что эта женщина сама убила своего ребенка.

– О мой малыш…эта тварь уничтожила моего малыша.

Потом меня уводили оттуда по пожарной лестнице, сажали в машину. Следом бежали люди и фотографировали. До меня пытались дотянуться, толкнуть, пнуть со всех сил. В меня плевали и кричали матерные слова. А охрана тащила к выходу. Тащила, как мешок. Как мразь, как последнюю тварь. Со мной обращались, как с мусором. Толкали в спину, называли «сукой». Когда привезли в то здание, мне было не просто страшно, я от ужаса оцепенела. Нет… я не так боялась за себя, как перед глазами стояла картина падающей вниз Милы…то, как она ударяется животом о ступени, и понимание, что она сделала это сама. Ради…ради чего? Она убила своего ребенка и рисковала жизнью, чтобы погубить меня и остаться с Петром. Это того стоило? Боже, в какой мир я попала, где я нахожусь, как в нем можно жить дальше, если блага Первой леди дороже жизни ребенка? Потом я больше не буду думать ни о чем…потом я прокляну себя и свою жизнь и пожалею, что не умерла, пожалею, что меня не продали в Израиле, потому что было бы не так больно умирать, как от рук того, кого безумно любишь.

Он приехал глубокой ночью. Пьяный. Впервые я видела его пьяным, с выпростанной наружу рубашкой, расстегнутом пиджаке и всклокоченными волосами. Впервые не похожего на себя, бледного до синевы, с черными кругами под глазами и безумным взглядом. Передо мной сумасшедший психопат, который лишился человеческого облика.

Посмотрела ему в глаза и вдруг поняла, что я сейчас умру. Именно сегодня, именно в эту секунду меня не станет. Потому что Айсберг пришел сюда вынести мне приговор и привести в исполнение. Он приехал казнить…он не даст мне последнего слова, не спросит, как было на самом деле. Он просто меня уничтожит. Ведь когда-то он говорил мне: «Тронешь мою семью, и я сдеру с тебя кожу живьем».

В его руке был ремень, свернутый пряжкой наружу. Я смутно помню, как это было. Я просто знаю, что на мне не осталось живого места. И слышу его голос, который монотонно повторяет после каждого удара:

– Ты убила моего сына, и ты умрешь…ты посмела прийти к моей семье, ты умрешь, ты…сука, которая забрала жизнь нерожденного младенца. Ты мразь, которая посмела тронуть самое дорогое! Как?…Как ты могла?

А я не могла отвечать, потому что он зажал мне рот рукой, оседлал меня и просто бил наотмашь ремнем. Ни на секунду не останавливаясь.

– Я смогу… я сотру тебя. Ты…ты исчезнешь. Я смогу.

Наверное, он смог. Я исчезла, он стер меня своей зверской жестокостью, сломал меня и раздробил в пепел. Потому что терпеть боль от того, кого любишь, самое страшное, что может испытать человек, видеть свою смерть в любимых глазах – нет ничего страшнее.

– Нет…нет…сначала трахну, потом убью…сначала я тебя трахну, чтоб запомнить…чтоб запомнить тебя, Маринаааа…. Марина…Марина…а ведь я. Я любил тебя, верил тебе. Зачем?

Он рыдал. Я слышала, как он рыдает. Это так дико – стонать от боли и слышать, как рыдает твой убийца, раздирает тебя на части и оплакивает одновременно. Нет, мне уже не было больно. Это был пик безумия, пик понимания своего конца. Все это время я была рядом с садистом, убийцей и палачом. Я любила сумасшедшего безумца, который поверил…поверил, что я могла. Поверил ей, а не мне…Ведь кто я? Я вещь, подстилка, меня можно разодрать и вышвырнуть. А она Первая леди и его любимая жена. Жена…которая убила его дочь, чтобы он не разочаровался в ней…убила свою малышку и обвинила меня в этом.

– Зачем ты это сделала, Марина? – выл мне на ухо, а я бесшумно рыдала вместе с ним и беззвучно кричала. Потому что меня все равно никто не услышит. Я повторяла, что не делала этого. Очень тихо, шепотом. Потому что не могла произнести ни слова.

Я больше ничего не помню. В какой-то момент я просто погрузилась в черноту под его сильные толчки внутри моего тела, хрипя под ладонью, сжимающей мое горло. И я была счастлива. В тот момент я осознала, что вот она свобода пришла ко мне. Я наконец-то вырвалась из плена. Я больше никому не принадлежу. Я наконец-то оплатила свой долг сполна.

***

А потом эти голоса и ужас от того, что еще не все кончилось, ужас от того, что Он вернется и будет истязать меня снова. Ведь он всемогущий, ему все можно. Сквозь густой серый туман я рассмотрела чье-то миловидное лицо в белой шапочке и женскую фигуру в белом халате.

– Кажется, она пришла в себя, доктор. Это же чудо, какое невероятное чудо. Я уже не верила, что это может произойти.

Доктор. Значит, я в больнице. Боже, не надо. Не хочу быть в больнице, ведь он придет и найдет меня. В ушах стоял свист ремня и глухой звук соприкосновения пряжки с кожей. С моей кожей. Я хотела перестать слышать этот звук, я хотела, чтобы он стих и исчез.

– Вы меня слышите? Моргните один раз, если слышите.

Попросила девушка и потрогала ладонью мой лоб. Ее руки показались мне горячими, а меня начало морозить. Но я все же моргнула.

– Отлично. Она меня слышит, и она в сознании.

– Это прекрасно. Это просто великолепно и дает необыкновенные шансы для плода. Хотя угроза и остается по-прежнему невероятно высокой.

– И давление сегодня выше, и все показатели не такие ужасные. Девушка, вы родились в рубашке – уцелеть после такой страшной аварии.

Сказала медсестра и поправила на мне одеяло.

– Уцелели не только вы, но и ваш ребенок. Это удивительно. На вас места живого нет, а сердечко бьется. Есть, конечно, угроза из-за отслойки плаценты, но доктор дает большие шансы на то, что вы выживите вместе с ребеночком. Какая вы необыкновенно сильная.

Каким ребеночком? Она сумасшедшая? Где я? Я в психушке? Кто эти люди? Почему они говорят, что я попала в аварию, если я прекрасно знаю, что со мной произошло, и вряд ли они этого не знают. Конечно…кто скажет правду и кто ее признает, если твой палач – сильный мира сего, и ему никогда не понести наказания за то, что он с тобой сделал.

Вдалеке послышались голоса, и я затаилась, прислушиваясь к разговору за дверью. Говорили двое мужчин. Один голос уже мне знаком, а второй я слышала в первый раз.

– Вполне возможно, она ничего не помнит. Официальная версия – женщину нашли на улице, ее сбила машина.

– Машина? Вы видели ее лицо? Ее тело? Заключение гинеколога…

– МОЛЧАТЬ! У меня записаны все полученные ею травмы, и они вполне могут быть от удара об капот машины. Вам приказали молчать, и вы будете молчать, Владимир Иванович. Эта пациентка под вашу личную ответственность. Если начнет буйствовать, колоть снотворное и успокоительное. Пусть с ней дежурит Оксана. Она умеет держать язык за зубами. Никто ничего не должен знать.

– Но она беременна. Она на десятой неделе. Это может навредить плоду. Мы и так боремся за его жизнь. Какое снотворное и успокоительное? Я обезболивающее колол на свой страх и риск. Первый триместр. Сами понимаете…

– Пока что насчет беременности никому не говорить. Это знаешь только ты, Оксана Игоревна и я. Все. Никому больше не докладывать.

– Аааа…

– И «аааа» тоже не должны знать. Колем успокоительное и снотворное, если начнет орать и поднимать шум. Так велели делать, и ты будешь это делать, ясно?

– Ясно, Константин Дмитриевич. Мне все ясно.

– Вот и прекрасно, вернись к своим обязанностям.

Голоса стихли, и я медленно выдохнула, сжимая и разжимая пальцы. Подвинуть руками или ногами невозможно, у меня болит все тело. Как и закричать, как и выдернуть все иголки. И в голове пульсирует только одно – «я беременна»…ОТ МОНСТРА.