Глава 14

Тот, кто ничего не имеет, никогда не сможет потерять столько, сколько тот, кто имел всё.

(с) Ульяна Соболева. Легенды о проклятых

У меня еще не закончились пары, и я вышла на перерыв перекусить. Этот человек поджидал меня возле кабинета. Я всегда узнаю ЕГО людей. Безошибочно в любой толпе вижу тех, кто следит за каждым моим шагом, кто не сводит с меня хищных ищейских глаз, и кто предан своему хозяину за огромные деньги. За эти деньги они выполнят любую его команду. И я жду, когда же он отдаст команду «фас», ведь рано или поздно это случится. Он даже не скрывает и открыто говорит, что, когда я ему надоем, самое лучшее, что меня ждет – это отправиться на все четыре стороны. После моего флирта с Гошей в этом человеке пропал любой намек на нежность. Он относился ко мне только как к вещи.

– Вы должны пройти со мной.

– Зачем? – глупый вопрос, можно было его и не задавать. Но я всегда задавала, мне всегда казалось, что рано или поздно на него ответят.

– Вас ждут.

Конечно, ждут, и я даже знаю зачем. Сердце радостно не застонало…нет, оно хотело его видеть, оно мучительно билось в такт слогам его имени, но оно не зашлось в радостных ударах, оно разочарованно дергалось. Потому что его снова будут полосовать безжалостным презрением. А оно скоро будет полностью обескровлено и даже не сможет кровоточить.

– У меня еще одна пара.

– Это не имеет значения. Вас не отметят.

Да, меня не отметят. Я в этом и не сомневалась. Здесь все давно куплено и за все заплачено. Хотя я и очень старалась учиться своими силами, вытягивать на самые лучшие оценки, даже перейти на бюджетное обучение, чтобы он не платил за меня, чтобы все достижения были только моими.

– Понятно. Хорошо, поехали, если ждут.

К этим выходкам я уже привыкла. Как он говорит: «Будь готова меня ублажить в любое время и по первому зову». А мне уже все не в радость: ни секс, ни наши встречи, ни деньги. Я перестала считать поступления на свой счет, перестала смотреть баланс карты. Все это перестало быть важным. Мне хотелось совсем другого. Я всю жизнь была одна, в окружении людей, которые меня ненавидели. Без дома, без поддержки. Мне невыносимо хотелось обыкновенного счастья. Настолько простого, что сложно было поверить в его существование…

Пусть даже такого, как у его жены. Счастья по пятницам. С моим домом, с моей семьей, с моими детьми…Только вряд ли все это у меня будет. Разве что ПОСЛЕ НЕГО. А останусь ли Я после него, не исчезну ли, не рассыплюсь, как личность? Мне уже кажется, что я сама на себя не похожа. Я мыслю иначе, одеваюсь иначе, я говорю на нескольких языках, умею играть на фортепиано, умею танцевать, разбираюсь в сервировке стола и в дизайне одежды. Учусь в престижном ВУЗе на юриста. Казалось бы, о чем еще можно мечтать… А я мечтала. Мне даже по ночам снилась совсем другая жизнь. Я в обыкновенной квартире, в фартуке на кухне, готовлю обед. У меня не накрашенные ногти, а волосы собраны в узел на затылке. На мне домашний халат в какой-то дурацкий цветочек. В комнате пищат дети, смеются и играют в игры, под ногами вертится белая кошка, громко лает собака. Мы всех их подобрали на улице, точнее, дети притащили с помойки. ОН не хотел, но потом согласился их оставить. Я леплю ленивые вареники, как моя мама для меня в детстве. Посматриваю на часы – скоро Петя вернется с работы. Это наша квартира, наши дети. У нас нет миллионов. У нас есть только МЫ. Дети, собака, кот. И МЫ счастливы.

Люди мечтают о виллах, яхтах, деньгах, нарядах и дорогих машинах, а я о маленьком уголке, детях, обычной работе. Любить хочу без оглядки, не быть никому должна, хочу радоваться каждому дню. Ценить мелочи, просыпаться по утрам в ЕГО объятиях и идти готовить ему завтрак.

Потом просыпаюсь и скулю в подушку. Скулю в шелковые наволочки, которые меняют каждый вечер, рыдаю в атласное покрывало…Я совсем одна. Петра нет и уже давно не было рядом ночью. Он меня наказывает и относится ко мне, как к последней твари. В этом доме никогда не будет детских голосов, у моих ног не будет тереться кошка, и мы не подберем бездомного пса…Зато меня катают по городу на Берседесе, на мне золотые украшения и вещи стоимостью в чью-то среднюю зарплату. Меня трахает сам президент. И я должна благодарить судьбу за все это «счастье», ведь я… я когда-то именно этого и хотела. Я лично подписала себе дорогу в персональный Ад и не имею права жаловаться.

Никогда нельзя чего-то желать с таким отчаянием, с такими искренними мольбами, ведь фортуна имеет прекрасное чувство юмора, и этот юмор по обыкновенной иронии только черный. Вы обязательно получите то, что хотели, но вряд ли сможете устоять от мощи удара, когда ваши желания свалятся на вас каменными глыбами и погребут под собой заживо. Зато вы умрете, раздавленные сбывшейся мечтой.

Так и я задыхалась под грудой золота и не могла из-под нее выбраться, меня уже ею размазало, и вряд ли мне дадут встать. Как он сказал:

«Я слишком много в тебя вложил, чтобы просто отпустить».

Машина ехала по незнакомому мне маршруту, но я привыкла и к его сюрпризам. Мог оказаться где угодно и затребовать меня когда угодно. Как еду из ресторана…С полным пренебрежением к моему мнению. Его не волновали даже критические дни. Если Петр хотел меня, то он брал. Иногда меня накрывало дикой страстью…да что я вру почти всегда, а потом с такой же отчаянной страстью я ненавидела сама себя. И не видела выхода из этой тьмы.

Мы подъехали к невысокому двухэтажному зданию с серым фасадом, с вывеской-баннером «Фонд Самое Лучшее Детям». Это было нечто новенькое. Никогда раньше я сюда не приезжала и не знала, что Петр занимается благотворительностью и приезжает в фонды. Почему-то у меня это не ассоциировалось с ним совершенно. Я вообще с трудом представляла себе, каким он может быть с детьми, какой он отец, какой он дома. До боли хотела знать, до адского зуда во всем теле, но не могла даже представить. А ведь он был…и мужем, и отцом. Обеспечивал их, любил, рассказывал сказки по вечерам своим дочкам, играл с ними в игры, учил плавать, подбрасывал в воздух. Все это про него…но все это не про него рядом со мной. Я и улыбку его могу пересчитать на пальцах.

Но задавать вопросы опять-таки не имеет смысла. Сегодня Петя хочет в фонде, значит мне придется это сделать именно здесь. Вяло подумала о том, что на мне не его любимое черное белье и нет чулок. Придется довольствоваться телесным комплектом и колготками, которые он, скорее всего, порвет и разозлится, что я их надела. Я не была готова к этой встрече совершенно, потому что вчера мы уже виделись, и он говорил, что теперь несколько дней будет очень занят. Но то, что он говорит, и то, что по итогу делает, не всегда совпадает. Знаете, что самое страшное – это когда видишь все недостатки человека, когда его поступки вас ужасают, когда вы понимаете, что ваши отношения – утопия и все равно продолжаете его любить. Без розовых очков, без фантазий, без мечты…вот так голо, как без кожи. Любить до мяса…до крови. Как-то грязно любить, неправильно. И нет ничего страшнее такой любви. Никогда не думала, что однажды возненавижу само слово – любовь.

Я поднималась следом за своим сопровождающим по высокой лестнице на последний этаж. Стены помещения увешаны детскими портретами, рисунками, на стеллажах стоят поделки. Я так и не могла понять, что Петр делает в этом фонде и почему так кощунственно именно здесь назначил встречу. Неужели в нем не осталось ничего святого? Мы свернули в небольшой коридор, и передо мной распахнули широкую деревянную дверь.

Первое, что я почувствовала, это приторный аромат ее духов. И лишь потом увидела ее саму. Стоит возле окна с сигаретой в тонких пальцах, с распущенными по спине, закрученными в красивые локоны волосами, в узком зеленом платье, подчеркивающем ее выпирающий живот, в туфлях на высоком каблуке. Само изящество. Как всегда, словно с обложки журнала. В живую у нее очень нежное лицо. Мягкое, я бы сказала, доброе. Она полновата, маленького роста, у нее большая грудь, прикрытая нескромным декольте и увешанная экстравагантными бусами. И ей совершенно не подходит сигарета, но тем не менее она курит и выпускает колечки дыма. Как-то противно видеть беременную с сигаретой…примерно так же, как если бы она дымила младенцу прямо в рот. И неожиданно для такой правильной первой леди.

– Добрый день, Марина.

Высокомерно поздоровалась и, склонив голову набок, улыбнулась. И в этой улыбке столько презрения и яда, что я почувствовала его буквально кожей. Когда вас не просто ненавидят, а мечтают снять с вас кожу живьем и, увы, пока не могут.

У нее оказались зеленые глаза и довольно темные брови. И в реальности жена президента совсем не натуральная блондинка, как я думала прежде. Как казалось, на фотографиях в журналах и издалека в опере. Не знаю, почему я решила, что она светлая.

– Здравствуйте.

Ответила я, вытянувшись в струну и чувствуя, как начинаю нервничать. Как напрягается все мое тело, как сплетаются пальцы. Она кивнула охраннику, и тот оставил нас наедине.

– Прошу…, – махнула рукой, приглашая меня войти в кабинет. Небрежно и очень изящно. Вся ее небрежность чем-то напомнила мне Эллен. Как будто та учила ее манерам.

Интересно, зачем она меня позвала. Что ей нужно? О чем собралась со мной говорить.

– Я присяду, если ты не против.

Демонстративно придержала спину и уселась в кресло в характерном движении беременной женщины на последних месяцах. Я инстинктивно посмотрела на ее живот, и внутри все болезненно сжалось. Оказывается, видеть ее вот так вблизи намного больнее, чем по телевизору или в газетах. Она обретает реальные черты, лицо и плоть. Плоть, которую ласкал и брал мой любовник…называл ласковыми словами, рычал с ней в оргазме, ставил, как и меня, на колени. О Боже…как все это вытерпеть и не сойти с ума?

Меня она сесть не пригласила.

– Ты, наверное, хочешь спросить, зачем я тебя позвала?

Это разве не очевидно? Позвала показать свое превосходство, прежде всего. Или поставить на место. Или просто увидеть вблизи. Черт его знает, зачем она меня позвала…

– Наверное.

Ответила я и посмотрела ей в глаза. На какие-то доли секунд мне показалось, что я их где-то уже видела, что они мне знакомы. Но я отмела эту мысль. Нигде и никогда я не могла видеть эти мерзкие змеиные глаза. Они совершенно не сочетались с ее нежным холенным личиком.

– Я знаю, что он тебя купил…

Резко сказала она и откинулась на спинку кресла, поглаживая живот. Даже это она делала демонстративно и наигранно.

– Я заплачу втрое больше, если ты исчезнешь из его жизни.

Если бы она дала мне пощечину, это было бы не так оскорбительно, как эти слова, которые она произнесла презрительным тоном и поправила тяжелый светлый локон.

– Мне уже достаточно заплатили, вряд ли вы сможете дать больше!

Ответила и мягко улыбнулась, затем прошла вглубь комнаты и, не дожидаясь приглашения, уселась в кресло напротив. Если она думает, что ей удастся меня унизить, то она глубоко ошибается. После Петра мне уже не страшно. После него вряд ли кто-то сможет меня окунуть в грязь настолько. Губы Людмилы поджались, и она, чуть прищурившись, посмотрела мне в глаза.

– Просто назови сумму. Любую. Тебе выпишут чек и помогут убраться к такой-то матери.

Наверное, будь это не она, будь это кто-то другой, даже пусть мне бы предложили гарантию того, что Петр меня никогда не найдет, пусть без денег, пусть просто спрячут меня от него. Я бы согласилась. Но только не с ней. Только не с этой стервой, которая поставила себя выше меня и смотрела, как на насекомое. От нее я не возьму даже миллионы.

– Зачем мне деньги, если я имею намного больше? Ваш муж позаботился обо мне. Я ни в чем не нуждаюсь.

Ответила и подперла щеку рукой, рассматривая соперницу и не отрывая взгляда до тех пор, пока она не отвела свои зеленые глаза. Каждый ее жест, каждое слово раздражали меня до невозможности. И если раньше, глядя на нее, мне казалось, что она идеальна, казалось, что она ЕГО любит, то сейчас…сейчас она вызывала во мне настолько отрицательные эмоции, что я с трудом держала себя в руках.

– Надеешься, что когда-нибудь он станет для тебя большим, чем просто любовник? Милочка, таких, как ты, в его жизни были сотни. Завтра он вытолкает тебя без копейки в кармане и найдет еще одну такую, как ты.

Каждое ее слово полосует по венам и вскрывает их быстрыми, но верными порезами. Глубоко, до самого мяса. Она знает, куда нужно бить.

– Тогда почему вы так нервничаете? Если завтра меня вытолкают, то вам можно расслабиться и ждать, когда настанет очередная пятница. Хотя, что это я…пятницы уже давно стали моими.

Когда я это сказала, улыбка окончательно пропала с ее лица. Теперь она больше не скрывала своей злобы и смотрела на меня с ненавистью.

– Наглая, маленькая дрянь. Я даю тебе возможность получить деньги и начать новую жизнь. Ты что о себе возомнила, шваль? Ты у кого поперек пути стоишь?

– Я…? Я ни у кого поперек пути не стою, я просто там, где я есть. Точнее, я там, где бы вы не хотели, чтобы я была, но очень хочет Петр. Но я вас разочарую, Людмила Филипповна, я никуда не собираюсь уходить, потому что мне здесь хорошо!

Она чуть подалась вперед и склонила снова голову к полному плечу.

– Тогда «тебя уйдут», поняла? В один прекрасный день ты сдохнешь от несварения желудка, или выпадешь из окна своего универа, или твоя машина попадет в аварию. Не боишься стать моим личным врагом? Тогда за твою жизнь и гроша ломанного никто не даст. Я размажу тебя по стенке так же легко, как вонючую букашку.

Затушила сигарету и взяла из вазы блестящее красное яблоко. Впилась в него маленькими белыми зубками и с аппетитом откусила. Змея подколодная. Я так и знала, что она будет мне угрожать.

– А ваш муж знает, что вы курите? Что травите его дочь табачным дымом и не думаете о ее здоровье. Вы на каком месяце? На восьмом?

Яблоко выпало из ее рук, и она резко встала с кресла. Слишком резко для женщины в положении.

– Ты что несешь, сука? Повтори, что ты сказала!

– Я спросила, знает ли ваш муж, о том, что вы травите его дочь? – теперь уже голову к плечу склонила я, – Да, я знаю, что вы ждете не мальчика. Откуда? Наверное, я слишком хорошо слышу то, что не нужно слышать, когда вы беспечно обсуждаете свою грязную маленькую ложь с моей уважаемой и непревзойденной учительницей – Эллен.

– Ты никогда не докажешь…

– Зачем мне доказывать? Всего-то подождать полтора месяца, и все увидят сами, кого родила господину президенту Первая леди. Интересно, ваш муж обрадуется третьей дочери, когда твердо был уверен, что у него родится сын?

Стоит и смотрит на меня, тяжело дыша, сжимая в руке зажигалку. Щелкает ею, и каждый раз из нее вырывается маленькое оранжевое пламя. Да, я не стану молчать, и я не боюсь тебя, госпожа Первая леди. У тебя слишком много отвратительных секретов, и это тебе стоит бояться, что их кто-то узнает.

– Последний раз предлагаю взять деньги и исчезнуть. Это самый лучший выход для тебя, иначе пожалеешь!

– А я последний раз говорю вам, что не собираюсь брать ваши деньги, не собираюсь исчезать. И если продолжите меня пугать, я просто расскажу вашему мужу о том, что вы ему лжете. Как думаете, он будет счастлив?

Она молчала, все так же щелкая зажигалкой и глядя на меня глазами полными адской ненависти.

– Простите, но мне пора домой. Сегодня я обещала приготовить Петру бифштекс с кровью и картофель по-креольски, а на десерт сделать яблочный пирог от Марины Цветаевой…а потом …потом стать перед ним на колени и долго и жадно ласкать его ртом. Он очень любит, когда я вбираю его член целиком вместе с мошонкой. Любит, когда заглатываю его до упора, и он кончает мне в горло. Вы тоже так делаете? Или вам уже неудобно стоять на коленях? Вы печете ему яблочный пирог? Я передам вам рецепт через Эллен. А теперь мне пора.

Не дождавшись ее ответа, я быстро направилась к двери, чувствуя, как пылают мои щеки и бешено колотится сердце. Знала, что это было слишком, знала, что посмела и позволила себе то, за что могу лишиться головы, но я никогда не умела молчать. Лучше плакать от того, что сказала, чем презирать себя за трусость. Я никогда не была трусливой. Пусть меня за это накажут…

Я вышла в коридор и услышала быстрые шаги у себя за спиной. Она догнала меня и схватила за волосы, рванула к себе, всматриваясь в мои глаза с какой-то дьявольской решимостью.

– Ах ты дрянная мерзкая сука! Ты будешь молиться, чтобы сдохнуть! – прошипела мне в лицо и с диким воплем:

– За чтооооо? Не надоооо! Пожалуйстаааа!

Резко оттолкнулась от меня и полетела спиной с лестницы вниз. Я бросилась за ней следом, видя, как она катится по ступенькам, как ударяется животом о них и падает на лестничный пролет лицом вниз. Сломя голову бросилась к ней, чувствуя, как замирает сердце, как становится жутко от понимания последствий. Она же беременная. Такое падение может убить малыша. Как же так? Неужели она мертва? Склонилась над ней.

– Людмила Филипповна, Людмила!

Повернула за плечо к себе и увидела, как она ухмыльнулась окровавленными прокушенными губами.

– Ты ударила меня…а потом столкнула с лестницы…

По ступеням бежали люди и охрана. Какая-то женщина пронзительно закричала, а Людмила приподнялась, указывая на меня пальцем..

– Она…она меня толкнула…она хотела меня убить…о мой малыш…мой ребенок!

И закатив глаза упала навзничь… я попятилась назад, судорожно глотая воздух и холодея от ужаса, чувствуя, как по спине градом покатился пот, а кто-то схватил меня за руку и больно выкрутил ее мне за спину.