Глава 13

Вы думаете, насилие – это обязательно физические истязания? Ни черта подобного. Самое жуткое насилие – это когда ломают душу. Когда из твоего характера выжигают и вытравливают того, кем ты являешься, чтобы вместо него появился некто другой.

(с) Ульяна Соболева. Отшельник

– А если бы…если бы вдруг оказалось, что я жду от тебя ребенка?

Не знаю, зачем спросила, зачем вообще затронула эту тему. Но вопрос произнëсся сам собой, и я уже не могла взять свои слова обратно, только с замиранием сердца ждать его ответ и бояться, что он окажется настолько жестоким, что я не смогу выдержать удар…Но я выдержала. Я теперь многое могла выдержать. Петр научил меня быть сильной.

Схватил за руку чуть выше локтя и притянул к себе. Ледяные глаза сверкнули жестоким блеском и полоснули меня яростным взглядом по самым нервам. После этого взгляда уже не хотелось услыхать его ответ.

– Никаких «если бы». И никакого ребенка. Я тебя выпотрошу, как курицу, Марина. Не вынуждай меня поступать с тобой жестоко и следи за приемом таблеток. Кажется, я уже говорил тебе, чтоб ты предохранялась. Не усложняй себе жизнь и мне тоже. На хрена мне от тебя ребенок? Ты кто такая?

И еще один шрам на сердце. Глубокий, болезненный. Еще одна иллюзия вдребезги, и я уже жалею, что спросила, жалею, что сама опять причинила себе адскую боль, которую теперь нужно перетерпеть, с которой надо справиться, как и с каждым ударом, который он мне наносил снова и снова.

– А если бы…не знаю. Если бы мы встретились иначе, в другом месте, по-другому? Ведь…все могло быть как-то не так, как-то по-человечески. Я иногда представляю, как ты…знакомишься со мной.

Расхохотался отвратительно, унизительно мерзко, запрокинув голову назад. Какая же холодная у него красота, замораживающая, заставляющая застыть всем телом от этого выражения лица, от этих колких глаз.

– Где? В подворотне? На панели? Где бы я с тобой знакомился? Я бы никогда и нигде не встретился с тобой. Потому что ты никогда бы не оказалась на моем пути. Не знаю, в мире каких иллюзий ты живешь, Марина…Ты совсем ребенок. Я иногда не понимаю, зачем ты мне вообще нужна.

– Но ведь я оказалась там. И теперь я с тобой здесь.

Воскликнула в отчаянии и выдернула руку из его пальцев. Его прикосновения обжигали льдом, несмотря на то, что пальцы были горячими.

– Случайно.

Говорит и смотрит, чуть сузив свои синие, холодные глаза. Как бы я хотела, как же мечтала, чтобы он хоть раз посмотрел на меня иначе. С любовью, с нежностью, с улыбкой. Но у нас с ним вечная война.

– Разве не ты говорил, что не веришь в случайности.

– Не верю. Но ты исключение из правил. Ты досадная случайность в моей жизни, и я никак не пойму, какого хрена она произошла со мной.

Подняла голову и смотрю на него….снизу вверх. Он так близко и в то же время настолько далеко и никогда не делает попытки спуститься ко мне со своего пьедестала. Причиняет боль намеренно жестоко, говорит мне эти слова безжалостно прямо в глаза, и мне хочется убить его за это. Вырезать ему сердце. Если бы я могла сейчас вонзить ему в грудь нож, я бы так и сделала. От ревности, горечи, обиды, от полного отчаяния. И никакой надежды…Каждый раз, когда у меня появлялась хотя бы крупица…он безжалостно давил ее и растирал в порошок.

– Тогда зачем все это? Зачем ты держишь меня рядом с собой? Если так меня презираешь!

– Нет, малышка, я тебя не презираю…я совершенно равнодушен к тебе, мне просто нравится тебя трахать. Очень нравится. Ты же не можешь презирать картошку или салат, и в то же время в определенные моменты ты хочешь именно их. Вот так и я хочу в этот момент твоего тела.

При этом вбивает палец мне между ног, но я отшвырнула его руку. Не могу. Не сейчас…я все чаще и чаще не могу. Потому что мне ничтожно мало…и не хотеть большего у меня не получается.

– А я не хочу. Я не хочу, чтоб ты ко мне прикасался.

– Что так? Что успело измениться за эти несколько часов? Ночью ты была очень мокрой, когда я тебя трахал.

– Многое изменилось и не за часы. Я больше не хочу ТВОИ деньги. Они мне не нужны.

Улыбается и убирает волосы с моего лица.

– Ну это я уже понял – ты отдала их своему несостоявшемуся любовнику. Добрая и очень глупая девочка.

– Я больше не хочу ТВОИХ денег! Хватит упрекать меня ими!

Улыбка медленно слезла с его губ.

– То, что ты отдала кому-то СВОИ деньги, Марина, не значит, что твои долги тебе простились. Поэтому тебе еще придется отрабатывать те суммы, что я на тебя потратил.

– Сколько?

Спросила с вызовом и приподнялась на локте.

– Не знаю. Пока мне не надоест. А теперь наклонись и отсоси. Я сброшу пару сотен тысяч с твоего долга, если отменно кончу тебе в горло.

И нажимает на мою голову, заставляя спуститься к паху.

***

Между нами больше не было нежности, ласки, красоты. Только грязь, похоть и отвращение. У меня. К себе, к нему. Кончаю с ним и потом плачу в туалете, ненавидя себя за это, смывая его семя со своих ног, рук, с волос. Мне не хочется, чтобы он приезжал, но, когда несколько дней не приезжает, начинается ломка, и я схожу с ума, выглядывая в окно, прислушиваясь к своему сотовому, глядя на часы. Эллен приторно учит меня жизни, а я так же приторно делаю вид, что мое отношение к ней не изменилось, и думаю о том, что именно она сегодня донесет своей госпоже Людмиле, и сколько та ей платит за все это или что пообещала за слежку за мной.

Меня начали изматывать эти отношения, и мое состояние походило на какую-то болезнь. Как будто душевные страдания трансформировались в какое-то заболевание. Каждое утро начиналось с едких приступов тошноты, меня рвало на пустой желудок, а потом то пропадал аппетит, то хотелось съесть целого слона.

– Хватит налегать на пирожные, Марина. Ты так скоро растолстеешь. Я же составила тебе меню. Что за аппетит. Если бы лично не следила за приемом таблеток, я бы решила, что ты беременна. Надо сменить контрацептивы. Наверное, всплеск гормонов. Я переговорю с твоим доктором.

Ее проклятые таблетки – я уже их не пью. У меня от них сильно болел низ живота, и не кончались критические дни. Гинеколог сказал бросить их, отдохнуть пару месяцев и начать другие. Кровотечение остановил, и больше критические дни не наступали. Врач сказал, что такое случается, и что, если вовремя не начнутся в следующем месяце, даст витамины. А если все будет хорошо, я должна временно пользоваться пластырем.

Ничего, сейчас выздоровею и приклею. Или попрошу другие таблетки. Но Эллен права, я начала поправляться. Особенно это стало заметно по моим очень узким юбкам и приталенным платьям. Они с трудом сходились на животе. Надо перебрать гардероб и сменить его, пока Эллен не заметила и не начала язвить. Мне не хотелось выслушивать ее ядовитые замечания и совсем не хотелось сорваться и сказать об услышанном разговоре.

Я пока еще не знала, как точно можно поступить со своими знаниями. Можно подумать, это что-то изменит в его отношении ко мне. Или что-то изменит в его браке с ней. Разве что я упаду в его глазах еще ниже, как мерзкая сплетница, пытающаяся очернить его святую супругу, чьё имя нельзя упоминать всуе.

Раскладывая вещи у себя в шкафу, я увидела на одной из полок мамин дневник, и рука невольно потянулась к нему.

Он поцеловал меня впервые после того, как я напилась на дне рождения Милки. Напилась, потому что видеть его с ней было невыносимо. Она вела себя так, будто бы он принадлежит ей…Как будто уже стал ее мужем, и она имеет на него все права. Подсыпала салаты в тарелку, прислонялась к его плечу, клала голову на плечо, а меня трясло от этой наглости и от того, что он не прогонял Милку, а позволял ей все это делать. Но я же видела, как он смотрит на меня, как провожает взглядом. Женщины всегда это чувствуют безошибочно, когда нравятся мужчине. Это на уровне молекул воздуха, на уровне сердца и души, когда точно и безошибочно знаешь – «я ему нравлюсь», и других вариантов просто не существует. Так и я. Я знала, что нравлюсь, видела, чувствовала и трепетала в ответ. Потому что мне он не просто нравился, я была влюблена той самой первой, чистой, отчаянной любовью, о которой пишут в книгах и слагают стихи. И я писала…сколько стихов я сочинила тогда на обрывках бумаги и спрятала на антресолях. Потом их выбросят вместе с хламом, и я никогда не смогу их прочесть, но некоторые помню наизусть, как и большие синие глаза того единственного мужчины, которого я любила.

В тот вечер, когда все между нами началось, вышла на улицу и пыталась впервые закурить. Стащила сигарету у Милки. Зажигалка не зажигалась, начался дождь, и ОН вышел на лестницу вместе со мной, поднес огонь к сигарете, а потом отобрал ее у меня и закурил сам. Такой красивый, неприступный с этими дымчато-синими глазами, похожими на глубокий океан…

Читаю и почему-то вижу перед собой Петра. Хочется тряхнуть головой, прогнать образ, и не могу. Навязчиво вижу только его лицо, только его синие глаза и его четко очерченные красивые губы. А вместо мамы себя…Как будто я стою там под дождем, и у меня отобрали сигарету…Петр молод, на его лице нет щетины, его волосы очень короткие, и он в военной форме, как на фото в альбоме. В рубашке, пиджаке с погонами и фуражке. Совсем юный, не такой холодный, как сейчас.

Вот он наклоняется ко мне, а я шепчу его имя, а потом он целует меня в губы. У меня кружится голова, и капли дождя падают мне на лицо, падают нам на губы, и мы целуемся вместе с дождем, вместе с запахом хвойного леса, вместе с ароматами ландышей, цветущих возле лесной усадьбы какой-то Милы. Наши руки встречаются, и пальцы сплетаются между собой. Спаиваются в одно целое. И мне кажется, что я сейчас умру от счастья…

Потом он приезжал ко мне в институт, и мы шли гулять по городу, целовались как безумные, до ран на губах. Я вжималась в него всем телом, я целовала его так, как целуют только один раз в жизни, и я хотела быть только его, для него. Я потеряла саму себя и целиком растворилась в этом мужчине. Иногда он казался мне очень холодным, отстраненным, похожим на арктический айсберг, а иногда он испепелял меня страстью. А я…меня не стало. Я превратилась в часть него…в преданную собачонку, готовую на все ради своего хозяина. Ждала его каждый вечер, ничего не просила взамен, ни в чем не упрекала, ничего не требовала. Просто чтоб он был, просто хотела любить его. Глупая, маленькая дурочка. Потом я многое переосмыслю, о многом пожалею. Но так распорядилась судьба, и иначе и быть не могло…

Он снял нам квартиру. Привез меня туда первый раз летом, когда все уехали на дачу, а я готовилась к сессии. Опять шел дождь, он подарил мне малиновые пионы. Они пахли маем и любовью, они пахли зноем, грозой и счастьем. Петр стал моим первым мужчиной…

Прочла и выронила тетрадь. Задрожали руки. Сильно задрожали, так, что пришлось сцепить между собой пальцы. Петр. Мама назвала его Петром…и картинка, которую я себе представляла, вдруг стала совсем другой…теперь я увидела своего Айсберга…только уже не со мной, а с мамой.

Стало неприятно, что-то сковырнулось в груди, как будто полоснуло когтями. Но этого не может быть. Имя Петр довольно распространенное. Особенно в то время. Где моя мама и где Петр Батурин. Никакого отношения она к нему иметь не может. Правда? Это просто совпадение имен. Не более.

Военный…Мила…Петр. Снова открыла тетрадь.

Это продолжалось около полугода, пока сестра не узнала. Она приехала тогда в нашу квартиру. Я помню тот день очень хорошо. Было холодно, октябрь месяц, дожди и слякоть. Деревья окрасились в золотистый цвет. Еще не опала вся листва, и в городе пахло осенними мокрыми кострами. Я готовила ужин и убирала в квартире. На мне была его футболка и маленькие трусики. Я носилась по комнате и пела «И снова седая ночь…», размахивая метлой и распущенными по плечам волосами. Скоро вернется Петя. Может, даже сегодня, а у меня будет готов ужин и убрана наша квартира.

Мила позвонила в дверь, а я думала это он, приехал раньше, освободился из части. Так обрадовалась и распахнула дверь, а на пороге она. В своем дорогом пальто с норковым воротником и распущенными по плечам светлыми волосами. От нее пахнет «Камелью», она в высоких кожаных сапогах на шпильке. Увидела меня и изо всех сил толкнула внутрь квартиры. Так, что я чуть не упала спиной на пол, с трудом удержалась на ногах.

– Ах ты ж маленькая сука! Так это тыыыы! Дряяянь! Так вот кто с ним живет! Это ты, пигалица бля***ая, крутишь шашни с моим будущим мужем!

– Ты о чем? Мила? Каким мужем, я… с Петром я…

Отшатнулась от нее. Щеки горят. Сердце бешено колотится. Он же не ее муж, он ей никто, он со мной. Он же ко мне приезжает из части. Мы же вместе уже полгода.

– О том! Мой Петр! Замуж за него выхожу, ясно? Свадьбу уже наметили на первое ноября, а ты – дура, лохушка трахаешься с ним. Он завтра квартиру эту продаст, а тебя на улицу выставит. Поняла? Лохудра придурошная! На хер ты ему сдалась! Собирай манатки и вали из города!

От ее слов так больно…кажется, мне сердце голыми руками выдирает и еще прокручивает и ногтями в него впивается. Не мог он на ней жениться. Не мог. Он же со мной. Он же мне обещал, что зимой в Европу поедем, что покажет мне Англию и Францию, а потом в Испанию полетим. Обещал Новый Год в Вене встретить. Своей девочкой называл.

– Что рот раскрыла! Свадьба у нас! Вот кольцо мне уже на палец надел!

И ткнула мне под нос руку свою с перстнем на безымянном пальце.

– Я долго вычислить не могла, какую шлюшку он себе нашел, а это ты оказывается! Дрянь! Из-под носа у меня парня увела, сука такая!

И по щеке меня ударила. Не помню, что она еще говорила, я со слезами назад пятилась, пятилась, пока в стену не уперлась, и пол из-под ног не ускользнул. Сознание тогда потеряла. А когда в себя пришла, соседка меня по щекам била и нашатырь к носу поднесла, скорая приехала. Тогда и узнала, что беременная, что ребенка от него жду. (3303c)

А он…он так и не пришел больше в нашу квартиру, а первого ноября женился на Людмиле…Она меня не обманула.

Я лист перевернула, а тетрадь закончилась. Точнее, не закончилась, а остальные листы вырваны, и только неровные края бумаги остались с обрывками слов.

Как же так? Почему на таком месте? Почему…Я снова все странички перевернула, пока не наткнулась на полях тетради на адрес. Несколько раз его перечитала. И решила, что туда надо съездить, что это может быть адрес той самой квартиры. Нужно у соседей поспрашивать, может, кто видел там мою маму и ее любовника, может, расскажут мне, кто он…мой отец, которого тоже звали Петром.