Глава 12

Сомнения во мне поселила, и я почувствовал эту легкую тварь-надежду. Подлую, хрупкую. Она шевелится, оживает, и я раздумываю, раздавить ли ее в зародыше или дать расти, крепнуть. Мне б хотя бы за что-то уцепиться. За какой-то обрывок нити потянуть и начать распутывать клубок, если он есть. И я лихорадочно скрюченными пальцами шарю, но не нахожу ничего.

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Она думала, он не узнает. Думала, сможет вертеть своей округлой задницей и флиртовать с конченым недоноском, перетрахавшим весь универ. Гоша, бл*дь.

Сынок известного владельца стоматологических клиник «Белый витязь». Клиник, в которых лечится элита столицы. Но, как любил говорить Петя словами Ришелье из знаменитого фильма «Три мушкетера» – «Нет такого народа, который нельзя посадить в Бастилию». Нет такого человека, которого нельзя поставить на колени. Нет такого человека, которого не может поставить на колени Батурин.

Да, Петр понимал, что рано или поздно все эти Гоши начнут появляться в ее жизни, но не понимал, что его самого ждет в такие моменты. Это не ревность. Ревность слишком банально, слишком мелко. Ревность – это всего лишь набор букв, ничего не значащих по своей сути. То, что он ощутил, было черной, непроницаемой пеленой адской ненависти. Она, как живой организм, заволакивала его сознание и лишала разума. Он переставал быть человеком, он сам чувствовал, как все человеческое вдруг полностью исчезает и просыпается дикий, злобный зверь.

– Нарой мне все, что можно на Карпова.

– Какого Карпова?

– Стоматолога.

– Того Карпова? Серьезно? Это самый лучший врач столицы!

– Я хочу, чтобы этот врач ползал на коленях и блевал кишками.

– Зачем?

– Я так хочу. А точнее, хочу, чтобы блевал его сын…

– Подожди, это ты о Георгии? Тот, что учится в «юрке»…там же, где…

– Какая разница где! Я просто хочу, чтобы их всех не стало! И я придумал, как это сделать… а ты осуществишь!

– Ты…ты окончательно помешался!

– Нет, я более чем разумен. Но каждый, кто тронет мое, останется без пальцев.

– Карпов – известный врач. Это не просто сделать. Как я тебе возьму и уберу одного из лучших специалистов?

– Тебя никто не просит его убирать. Он сам уберется. Мне нужно только взять за яйца его клиники. Найди, до чего дое**ться. Что угодно, малейшая провинность, найди людей, которые подадут в суд на некачественные пломбы. Что угодно. Потопи этот «Белый витязь».

– Хорошо. Потопим…Но ведь это не конец. Будут еще Карповы…подумай об этом. Всех не потопишь.

– Потопишь, если я прикажу! Или я найду, кто потопит! И хватит меня лечить!

От одной мысли, что на нее кто-то похотливо смотрел, его начинало трясти, а от мысли, что она кому-то призывно улыбалась, лопались вены, и, казалось, он начинал кровоточить изнутри.

Если ее тронут чужие руки, если в нее влезет чужой член и коснутся чужие губы, он способен содрать с ее тела кожу живьем. И нет…никакой жалости, никаких сожалений. Только бешеное желание задавить ее в боли, раскрошить в ней так, чтоб каждую секунду орала…И он испытает удовольствие, только если причинит ей максимум страданий. И понимал, что это ненормально.

Какой-то внутренний голос разума слабо пищал, что надо дать ей свободу, что самое лучшее сейчас – это отпустить ее, это дать ей уйти, устроить свою жизнь, выйти замуж, родить детей…Ведь на самом деле любовь созидает, а не разрушает. Но только не то черное и едкое чувство, которое испытывает к ней Петр…Нет. Оно затопило его с головой, оно разъедало ему склеры серной кислотой. А еще это осознание, что сам туда поехать не может, чтобы оттащить голодную. Взбесившуюся от похоти суку от этого ублюдка, чтобы переломать ему пальцы у нее на глазах. Не может, бл***дь. Ничего, зато он может устроить для нее адское представление. Она никогда его не забудет. Он красиво приготовит спектакль и пригласит ее на просмотр. Потом подарит ей свой подарок. Пусть это займет время. Петя умеет ждать. Он любит ждать. Он никуда не торопится.

Ему донесли о том, где она, и прислали видео с той гребаной вечеринки. Прислали как раз в тот момент, когда он просматривал каталог золотых украшений и выбирал для нее подарок. Золотые часы с бриллиантами, которыми написано на циферблате ее имя…Имя, которое звучало для него, как шуршание морского прибоя о мягкий золотой песок. Она была его персональным морем, его знойным, кипящим летом, последним летом и первым одновременно…Потому что в его жизни никогда не было лета. Зима, осень. Он ощущал себя всегда посреди снежных сугробов, внутри ледников и холодных, пронизывающих дождей. Считал, что это его стихия…А потом ощутил, что значит лето, что значит адский кипяток, что значит плавиться от солнца. Марина…Во многих странах так называется побережье. И когда он произносил буквы ее имени, они отдавали морским бризом, солью, песком и жгучим солнцем. У него кожа дымилась и обгорала, вздувалась волдырями, а он, как чумной, улыбался от счастья. Не ей…не умел кому-то. Но внутри да, внутри он улыбался. Ему впервые в жизни было хорошо…И так же впервые в жизни стало плохо.

Эти руки на молочно-белых бедрах, мужские губы, ищущие ее рот, темные волосы, рассыпавшиеся по белоснежным плечам, и запрокинутая голова. От ревности не просто ревел. Он окаменел. Превратился в кусок застывшего льда. Потом громко, хрипло застонал сдавливая пальцы так, что затрещали суставы. И все. И одна единственная мысль. Утопить весь мир в крови.

И он утопил. Медленно и очень красиво. Не сказав ей ни слова. Гоша Карпов просто исчез…С этой же вечеринки. Отошел поговорить по сотовому и не вернулся, а сотовый зазвонил, когда он ее лапал в коридоре. Петр видел, как они вместе сопели, как она льнула к этому уроду. Он знал почему. Мстила. Это представление она устроила для него, мать ее. Знала, что он узнает. Хорошо, поиграем в твои игры, Марина.

Пацана, его отца, всю его семью – в утиль. Начал с него. Человека очень легко сломать…стереть с лица земли намного легче, чем кто-либо себе может представить. Через неделю за Гошу попросили выкуп. Такой, что его отцу пришлось начать спешно продавать бизнес. Но ни хера…ни хера. Бизнес накрыла налоговая и все к такой-то матери конфисковала, против Карпова открыли дело. Обвинения в коррупции, в укрывательстве доходов, в некачественных материалах, посыпались иски от пациентов. Тем временем выкуп растет и Григорию Семёновичу Карпову в красивой коробочке присылают два пальца. Потом ухо. Следующим обещают прислать глаз.

Полиция игнорирует заявления отца, точнее, просто делает вид, что работает, а на самом деле ничего не происходит. Никто не ищет Гошу. Потому что им запретили его искать. И тогда они платят. Продав все, что у них было и не было, влезая по уши в долги, выбираясь из шикарного особняка в гостинку с тараканами…Чтобы получить обратно кусок героинового мяса. За эти несколько недель Гоша превратился в обколотый, зависимый овощ. Его держали в подвале и на завтрак, обед и ужин Гоша получал дозу. Он жил в дозе, не выныривая из наркодурмана. Ему было хорошо, и Пете тоже было хорошо. Ведь под кайфом парень позволял себя пользовать известным в городе сутенерам, сбывающим героиновых мальчиков в самые дешевые притоны. Сладкий красавчик Карп с кудрявой шевелюрой, ангельскими глазами и пухлым ртом. Кто мог подумать, что самый крутой мачо юридического университета этим самым ртом будет полировать члены и радостно кивать, когда ему взамен предложат пакетик с дурью. С колен он больше не встанет…они будут у него красными и протертыми. Всегда.

Его можно вылечить или попытаться, но у родителей нет денег и больше уже не будет. Все их деньги Петя пожертвовал наркоцентру в столице. Наркоцентру, который Карпову старшему никогда теперь не будет по карману.

А потом Петр заставил ее смотреть видео, где наркоманы торгуют телом за дозу…Показал ей Гошу, которого трахали у стенки сразу два здоровых афроамериканца.

– Помнишь Гошу? Узнала его? Даааа… я знаю про Гошу. Ты не искала его? Все искали, а ты нет…правда? Посмотри, какой красава. Как смачно он отсасывает черные члены. Его никто не заставляет. Он просто хочет «герыч». Знаешь, что такое «герыч» на сленге? Это героин, маленькая. Как тебе Гоша? Нравится? Он сдохнет от передоза это вопрос времени.

А пока она смотрела, сам долбился в нее сзади, удерживая за волосы. Когда кончил, тихо спросил:

– Ты довольна, Марина? Я его не убил… а мог бы. Следующий сдохнет у тебя на глазах. И еще…там на столе коробка. Я купил тебе подарок. Надень.

Она молча открыла коробку, так же молча надела часы. Глаза сухие, губы поджала, и он знает, что она готова разрыдаться и держит себя изо всех сил.

– Скажи спасибо, Петя.

– Спасибо, Петя.

– Умница. А теперь ложись рядом. Сегодня ты останешься со мной ночевать.

Она тяжело дышит, но все же ложится рядом, смотрит в одну точку. А Петр выключает видео, где все это время на паузе было видно перекошенное, худое лицо Карпова с членом во рту.

*********

Наверное, смерть Гоши не так бы свела меня с ума, как то, что с ним сделал Петр. А ведь я наивно считала, что он ничего не узнал либо не отреагировал. После того, как Гоша исчез с вечеринки, я думала, что он просто меня продинамил. Притом, о нем ходила такая слава, что этот мачо явно мог это сделать – кинуть меня посреди вечеринки, особенно после того, как я ему не дала. Я беспокоилась ровно пять минут, а потом забыла о его существовании, напилась шампанского, и моя личная охрана благополучно увезла меня домой.

Петр вел себя как и обычно в последнее время. Холодно, отчужденно. Со мной только секс. Грязный, унижающий. По вызову. Ко мне приходят, приказывают одеться и везут к нему. Ко мне он практически не приезжал. Не оставался со мной, не ночевал в этом доме.

Зато я все чаще и больше видела его на мероприятиях вместе с Людмилой. Попытки смириться, попытки заставить себя принять все, как должное, с треском проваливались. У меня не получалось не ревновать. Не получалось не сходить с ума и не представлять себе, что он делает с ней после всех этих мероприятий…Представлять, как нежно и самозабвенно занимается с ней любовью…тогда как меня грубо и грязно трахает.

Но в ту жуткую ночь Айсберг приехал ко мне лично. Он был в прекрасном расположении духа. Ужинал со мной, потом принял душ, потом включил для меня телевизор.

– Смотри, как заканчивают шлюхи мужского пола, которые подсели на наркоту.

Неожиданно сказал он и вставил флэшку в панель возле экрана.

– Мне это не интересно.

– Обещаю, что скоро будет интересно. Стань на колени на постель и прогнись. Хочу, чтобы ты засунула в себя пальцы. Сегодня я трахну тебя сзади, давно не брал твою маленькую дырочку.

Напряглась и зажмурилась.

– Я… я не готова.

– Значит, без подготовки. Я сказал СМОТРЕТЬ! Иначе не обещаю быть нежным!

Он и так не был нежным. Никакого удовольствия, только боль от резких толчков его пальцев во влагалище и члена в судорожно сжимающемся анусе, одновременно, второй рукой держит за волосы, чтоб не отвернулась от экрана.

Когда меня начало тошнить, и в желудке появились спазмы, толчки палача ускорились, и его пах со всей силы бился о мои ягодицы. Боли от вторжения члена в анальное отверстие уже не было, я заставила себя расслабиться и принять…но он не сделал ничего, чтобы мне было приятно. И не собирался. Эгоистично думал только о себе. Его пальцы не ласкали, а скорее, клеймили, долбились в меня по самые костяшки. Он стонал и хрипел от удовольствия, как животное, а я с застывшими в глазах слезами смотрела на экран. На Гошу…точнее, на то, что от него осталось. Накрашенные, размазанные губы, потекшая тушь, расширенные до невозможности зрачки и глупая улыбка. Заискивающая, трусливая, раболепная. Видно, что он боится своих клиентов, боится и очень хочет выслужиться. От человека осталось одно название.

– Его трахают так же, как и я тебя. Теперь он тоже девочка и сосет получше, чем ты, малышка.

Когда он кончал, я уткнулась лицом в покрывало и впилась в него зубами. Только сейчас до меня дошла вся чудовищность его мести.

Он устроил спектакль для меня. Готовился к нему, вынашивал свои планы. Все это время Гоша находился в каком-то месте, где из него делали конченого, на все согласного наркомана.

И это моя вина…это я…я спровоцировала Петра на чудовищное наказание. Почему-то именно до этого момента я не представляла себе, на что он способен, точнее, не представляла до конца. После представления с венками, когда все оказалось неправдой, я расслабилась…Я поверила, что он человечней, чем хочет казаться. Но я ошиблась.

– Зачем ты это сделал? – спросила хрипло, отвернувшись от него и поджав колени к груди. Меня било мелкой дрожью, и я никак не могла избавиться от жутких картинок перед глазами.

– Хотел тебя порадовать.

– Меня?

– Конечно, тебя, Марина. Ты ведь тоже хотела меня порадовать, правда?

– Зачем так жестоко…или…или ты думаешь, что он сможет вылечиться?

Петя отвратительно рассмеялся, и я спрятала лицо в подушке, чтобы не заскрежетать зубами. На запястье давили своей тяжестью золотые часы. Они казались чудовищно-красивыми, но совершенно не радовали. Как будто отсчитывая секунды до гибели Гоши по моей вине.

– Наоборот. Я сделал все, чтобы твой несостоявшийся любовник превратился в овощ.

– А…а его родители? Может быть, клиника…

– Нищие, обездоленные бомжи. Они ничем не смогут ему помочь. Их клиники закрыты и проданы конкурентам, их работники подали на них иски, клиенты так же засыпали обвинениями. Ты позаботилась и о них, Марина.

– Я?

– Конечно, ты…, – произнес вкрадчиво и погладил меня по плечу. Я не удержалась и раздраженно им повела, чтоб не прикасался. Но сильные пальцы сдавили кожу, оставляя синяки.

– Запомни, Марина, у каждого поступка есть последствия, и я до боли взаимен. Ты за все время не поняла, что ты получаешь только то, что заслуживаешь сама.

Какое-то время лежала, глядя перед собой, сжавшись всем телом в комок, чувствуя, как меня продолжает трясти.

– Можно мне остаться одной?

– Нет. Сегодня я хочу спать с тобой. Повернись ко мне и обними меня. Ты разве не довольна подарком? Я выбирал их для тебя. Там твое имя…

Дернул к себе и заставил развернуться, и лечь к себе на грудь. Его ладонь гладила мою голову, он нежно перебирал мои волосы, а меня тошнило от его прикосновений. Хотелось заорать и сбросить его руку.

– Я хочу побыть одна.

Ласкающие затылок пальцы вдруг сильно вцепились в мои волосы.

– Маленькая, а разве здесь кого-то волнует, чего ты хочешь? Я плачу тебе, чтобы ты делала то, что хочу я. А твои желания не просто второстепенны – они ничто.

Он уехал рано утром, а я впервые после своего возвращения пошла к Гройсману. Мне нужно было с ним поговорить. И, пожалуй, только он мог мне помочь. Пусть я ему и совершенно не доверяла.

– Чем могу быть полезен? – наиграно любезно приветствовал меня предатель.

– Мне нужна ваша помощь.

– Опять пришли меня шантажировать? Чем на этот раз?

– Нет…просто попросить. Помогите мне.

– Хм…вы опять хотите в Израиль? – и нагло приподняв одну бровь, усмехнулся, срезая секатором засохшие ветки с кустарника.

– Нет.. я хочу, чтобы вы помогли мне найти вот этих людей.

Я протянула ему записку, и он снял перчатки и взял у меня бумажку.

– А зачем вам эти люди?

– Хочу вернуть долг. Вы поможете?

– Помогу…долги надо отдавать. Это хорошее дело, девочка.

Теперь он наконец-то посмотрел мне в глаза.

– Как долго у вас займет время, чтобы найти этих людей?

– Минут десять, устроит?

– Устроит. Спасибо.

– Долги ведь надо отдавать…я тоже тебе кое-что должен.

И уже серьезно и долго смотрел мне в глаза.

– Будет тебе адрес Карповых.

– Только в этот раз пусть все останется между нами.

– В этот останется. Обещаю.

***

Спустя час я ехала в машине вместе с Олегом со свертком в руках, свертком с деньгами, ведь перед этим мы заехали в банк, и я сняла со счета все, что у меня там накопилось за это время. Все до последней копейки. Машина свернула в какую-то грязную подворотню, въехала в район с полуразвалившимися старыми домами, обшарпанными подъездами.

Только от одного вида этого места начинало пульсировать в висках и подкатывать комком к горлу, особенно когда вспоминала, на какой машине он приезжал к универу…как одевался.

Мы въехали в какой-то жуткий двор с покосившимся трехэтажным домом и подъездом с выломанной дверью. Олег помог мне выйти из машины, и вместе с еще двумя охранниками прошли со мной в подъезд, где воняло кошачьей и человеческой мочой, плесенью и блевотиной.

Я поднялась на третий этаж и постучалась в выкрашенную в зеленый цвет дверь. Мне открыли не сразу. Это была женщина с изможденным лицом землистого цвета, с впавшими серыми глазами. На Гошу совсем не похожа. У нее светлые волосы, и она очень невысокая, даже ниже меня.

– Вы…Антонина Петровна? Да? – с неверием переспросила.

– Да. А вы кто?

Голос хриплый, сорванный. Теребит в руках тряпку. А на ногтях остатки красивого перламутрового лака. Белые следы от колец на пальцах. На ней надето строгое темно-синее платье. В таком хоть на подиум, но на подоле вины мокрые пятна. Она явно занята уборкой.

– Кто это…мам…кто? Выпусти меня отсюда и денег дай! Мамааааа, сукаааа! Ты не мать, ты тварь… я сейчас сдохнуууу!

Завывания послышались из глубины квартиры, и мы обе вздрогнули.

– Не важно…Это вам…для Гоши.

Я сунула ей в руку сверток с деньгами, попятилась назад, а потом быстро побежала по ступенькам прочь, размазывая слезы по щекам и чувствуя себя еще хуже, чем до приезда сюда. Мои деньги – это так, подачка. Им нужно намного больше, чтобы вылезти из всего того дерьма, куда я их всех погрузила.

Мне не спалось. Последнее время со сном ужасные проблемы. Мне снятся кошмары. То мама, которая с упреком на меня смотрит, то Глеб или Гоша. Иногда они сливались в одного человека и кричали, что это я виновата. И нет ничего ужаснее чувства вины и осознания, что именно твои действия привели к таким страшным смертям и сломали жизнь многим людям.

Вчера Гоша умер от передозировки. Мне Гройсман сказал, и чтоб деньги перестала давать. А мне и давать уже нечего, я осталась с парой копеек на счету. И черт с ними. Не в них счастье. Как оказалось, оно совсем в другом. В улыбке, спрятанной в уголках жестоких губ, в ласковом слове, в нежном прикосновении пальцев. Мое счастье…оно такое зыбкое и прозрачное, оно настолько зависит от страшного человека, который управляет целой страной. И никто и никогда не узнает, какой он на самом деле, этот улыбающийся красавец с арктически холодными синими глазами и светлой, буйной шевелюрой. Не знают, какой жуткий психопат прячется под маской аристократичного, педантичного и уравновешенного политика. Зато знаю я…и как он с нежной улыбкой может причинять самую адскую боль и наслаждаться ею, глядя, как ты воешь от отчаяния.

– Узнает – будут проблемы. Прекращай спонсировать Карповых!

– Я не боюсь. Ясно? Я его не боюсь!

– Зря. Надо бояться, деточка. Не боятся только дураки. Не дергай хищника за усы. А ты только этим и занимаешься. Израиля мало тебе было?

Отвернулась и пальцы сцепила. Не мало…мне Петра мало, мне другой жизни хочется, и пусть я на эту сама согласилась, но теперь мне ничтожно мало быть просто куклой. Мне нерожденные дети по ночам сниться начали, как к свадьбе готовлюсь, как мы счастливые стоим где-то вместе на краю земли, и он только мой, а потом из земли выдираются мертвые, полуразложившиеся руки и тянутся за нами, хватают за лодыжки, и я знаю, чьи они. Больные сны, причиняющие страдания. Когда просыпаешься и покрываешься липким холодным потом.

– Не мало… – ответила очень тихо.

– Плохо он с ней живет. Плохо. Из-за тебя.

За руку схватил и удержал, чтоб не ушла. Руки у Гройсмана холодные после воды, пальцы, как у древнего старика в бороздку.

– Плохо?

Спросила, не веря своим ушам, не веря, что он мне это говорит, удерживая за запястье и оглядываясь на дом.

– Плохо. А что хорошего, когда муж с любовницей все время проводит? А с ней только по пятницам? И то в прошлую, кажется, здесь ночевал.

– Он с ней только по пятницам?

– И не думай, что я этого не осуждаю. Дети там. Двое. Девочки. Любят его, ждут, и Людмила женщина хорошая, добрая. А ты…, – грозно посмотрел на меня.

– А я его тоже люблю, и что мне теперь сделать? Убиться? Я не виновата во всем этом… я тоже человек, я жизни нормальной хочу. С ним!

Жесткий взгляд смягчился.

– Молодая и дурная еще. Любить не умеешь. Ломать умеешь. Все ломаешь…Была б умнее, я б начал за Люду бояться, а так надоешь ты ему скоро с выбрыками своими, и сошлет от себя куда подальше. Ты к семье его не лезь, умнее будь.

– А я и не лезу! Это не я его здесь держу на поводке, не я! – крикнула и руку выдернула из цепких пальцев Гройсмана.

– Ты! Еще как ты! Только удержать не сможешь. Перекрутит тебя и вышвырнет, как ошметок!

– Не вышвырнет!

– А что ты дать ему можешь, кроме того самого места? Так не золотое оно у тебя, и у многих других имеется. Ни детей, ни совместных мыслей, ни поддержки, ничего общего. Да ты и не стремишься. Враг ты ему. Как поймет это, так и вышвырнет.

– И к ней побежит?

– К кому ж еще. Жена – это святое. Они всегда к женам возвращаются. Сына она от него ждет. А он мечтал о сыне годами. А ты так – временное явление. Притом глупое!

Я развернулась и пошла прочь, чтоб не слышать этого унизительного потока, чтобы не чувствовать себя еще больше униженной. Проклятый Грося.

Потом уснуть не могла. Всю ночь вертелась с боку на бок. Пока не встала, чтобы спуститься на кухню попить воды или компот из свежих фруктов, который варили каждый день по расписанию. Сегодня малиновый. Обратно с кухни я пошла через оранжерею, чтобы подышать свежим воздухом через распахнутые окна. В саду зацвела сирень и ее нежный аромат витал по всему дому.

Ступая босыми ногами по прохладному полу, тихо шла вперед, пока не услыхала голос Эллен. Он доносился из ее комнаты. Балкон выходил окнами на оранжерею. Разговор слышно очень приглушенно, но достаточно хорошо. Мне, может, было бы все равно, и я пошла бы дальше, если бы не услышала:

– Ты должна что-то решать, Мила. Ты не можешь от него скрывать и дальше.

Мила? Она говорит с женой Петра? Притаилась, прислушиваясь и прижимая руки к груди.

– Нет, сегодня он не приезжал. Но вчера и позавчера ночевал здесь. Что? Я не знаю, что тебе сказать. Отношений как таковых нет. Это не отношения, а голый секс. Перебесится и вернется.

Ах ты ж старая сука. Так ты и вашим, и нашим. Передо мной заигрываешь, учишь, тренируешь, а сама ей все докладываешь?

– Понимаю, что долго. Зацепила. Но она девчонка. Что дать ему может. У тебя дети, статус. Ты жена. Только разберись с проблемой. Ты должна что-то придумать, до родов рукой подать. Не успеешь оглянуться – несколько месяцев пролетят как один день. Что потом скажешь? Что врачи ошиблись?

О чем они? О ребенке? Что скрывает и о чем врет ему жена? Они настолько близки с Эллен, что обсуждают это настолько открыто?

– От ребенка надо избавиться. Как только он узнает, что это не мальчик, тебя может ждать развод. Понимаю, срок. Ну что сказать, отдай на усыновление, скажешь, умер в родах, залетишь еще раз. Или выкидыш…Хорошо, что уже думала об этом, правильно. Тебе сейчас не сопли распускать надо, а о положении своем думать. Оно шаткое и зыбкое.

О боже! Значит, Людмила обманывает Петра и не ждет от него мальчика…Ну и что, что это девочка? Что здесь такого? Это же ее кровиночка, ее малыш. Я бы никогда в угоду мужику от ребенка не избавилась. А эти две…так спокойно обсуждают по сути убийство. Какой у нее срок? Когда я была в опере, ее еще мучил токсикоз и был слегка виден живот. Сейчас месяцев семь…

– Ладно. Потом поговорим. Ты не звони мне сюда. Опасно. Услышать кто может. Нет, эта спит давно. Его когда нет, она без задних ног отсыпается, он у тебя тот еще жеребец. Все, молчу…понимаю, что неприятно, но надо смотреть правде в глаза. Надо, чтоб он и тебя, как жеребец! Избавься от ребенка и начинай с ним с чистого листа, увези куда-то на остров, не знаю. Куда угодно, чтоб время с тобой проводил. Новая беременность тоже…Значит, надо сделать, чтоб захотел! Мне учить тебя! В прошлый раз я дала тебе рецепт, ты использовала. Вот и сейчас используй.

От их разговора меня затошнило в полном смысле этого слова, аж к горлу подкатило с такой силой, что в пот бросило и ноги ослабели. Так вот как она его годами держит…и эта дрянь ей помогает. Совсем не друг Эллен, а самый лютый враг прямо под носом в доме. Жаль, что я не настоящий венок ей тогда плела, точнее, жаль, что не на ее могилу.