Глава 11

Свобода – это решение. Это внутренний мир каждого. Её не отнять ни цепями, ни кандалами. Рабами не становятся поневоле. Самый свободный на вид человек может быть рабом своих желаний, потребностей, работы, а самый презренный раб, умирающий от голода и побоев, может быть свободным.

(с) Ульяна Соболева. Пусть любить тебя будет больно

Он с ней, как на ядерной боеголовке, как с постоянной вот-вот взорвущейся гранатой. И не сломить ее, и не поставить на колени, и это заводит, это не просто заводит, от этого срывает крышу.

Петр не оставлял ее без присмотра ни на секунду. Следил за ней с маниакальной настойчивостью. Часто сам лично. В камеры, через прослушку. На его сотовом программа, и он в любой момент может смотреть, что она делает. Держаться подальше не работало. Он пытался. Загружал себя работой, выезжал на встречи, даже пытался какое-то время не видеть. Но черта с два. От одной мысли о ней адреналин зашкаливал и кипел, как при двухстах градусах по Цельсию.

Он не знал точно, когда именно его так накрыло, в какой момент что-то внутри заклинило на этой сучке, от одной мысли о которой начинало бросать в дрожь и в пот.

Дерзкая, наглая, вызывающе красивая. И с каждым днем все больше осознающая свою власть над ним. И ведь нет в ней той опытности, соблазнительности, того шарма, как в его бывших любовницах. Ничего нет. А заводит так, что его подбрасывает от бешеного адреналина и желания немедленно взять, ощутить свою власть, подмять под себя. Эти зеленые глаза, как мокрая весенняя листва, эти темные локоны, так контрастирующие с его светлой шевелюрой, эта нежная белая кожа. Почти прозрачная, с голубоватой сеточкой вен. Он дурел от одного ее взгляда, когда смотрела на него снизу вверх с адской жаждой и не скрывала этого. Грех в чистом виде. У него стоял только от одного ее взгляда. Все в ней какое-то нарочито идеальное. Грудь с припухшими алыми сосками, тонкая талия, крутые бедра, стройные ноги и при этом вся маленькая, хрупкая. И при этом сильная, не трусливая. Всегда противостояла ему, бросалась в бой, как дикая кошка. Бесстрашная, бессмертная фурия. Она его не боялась. Ни его, ни возможностей, ни власти. И это тоже подхлестывало интерес. Подхлестнуло с самого начала и не отпускало.

А еще…еще в ней не было ни грамма благодарности за то, что он ее приютил, за то, что давал ей все, что она хотела. Она воспринимала как должное, будто у нее между ног бриллианты, и черт ее раздери, ему казалось, что у нее там не только бриллианты, а все сокровища вселенной. Потому что между ними так болезненно, так дьявольски хорошо. И все оргазмы по взрывному яркие и мощные. Как никогда раньше.

Строптивая, своевольная она всегда хотела больше. Эти ее разговоры о деньгах, эти наглые заявления о том, чего она хочет. Хотелось задушить тварь. Петр понимал, что не может ее отпустить, что надо, что все выходит из-под контроля, и надо избавиться от девчонки. Сейчас. Пока не стало поздно, пока еще не настолько увяз…Отпустить в жизнь и жить самому. Все. Наигрался.

Но от одной мысли, что на нее хотя бы кто-то посмотрит, дотронется, поцелует, срывало крышу. Он бы освежевал любого, посмевшего поднять на нее взгляд. Глебу его флирт стоил жизни. Все спускал с рук, простил много промахов из-за его матери. Но не смог простить прикосновения к Марине. Простого прикосновения. Посмел тронуть ЕГО женщину. Посадить к себе на колени…За это только одно наказание – смерть. А несчастную мать в психушку, где ее благополучно закололи препаратами, чтоб молчала, а если и заговорит, кто ей поверит и кто станет слушать.

От ревности свело все тело судорогой, контроль к черту, перед глазами появилась кровавая пелена. Убить. Обоих. И ее, и его. Убить жестоко и безжалостно. Такой боли он еще никогда не испытывал. Первобытная и мощная по своей силе…Понять, что она с другим, сидит у него на коленях, он касается ее тела, он целует ее губы.

Только за это хотелось причинить ей страдания. Сделать так больно, чтоб задохнулась, разодрать до крови и увидеть эту кровь…Именно увидеть…а потом долго зализывать своим языком, как голодный зверь. Зализывать, стоя перед ней на коленях и целуя ее руки. Если это любовь, то, наверное, лучше быть трижды проклятым, чем любить.

До нее было тысячи женщин…ладно, сотни. Молодые, не очень. Брюнетки, блондинки. Худые и толстые, красивые и так себе. Разные. Но все жадные, сексуальные, развратные сучки. Некоторые пытались прихватить его за яйца, кто-то делал попытки манипулировать, и все шли на хер, как только становились неудобными или в чем-либо разочаровывали. А разочаровать его было невероятно просто. Слово не то сказала, и все, у него уже не стоит на нее. Так вот с этой маленькой дрянью не прокатывало. Все, что вылетало из ее крошечного, аккуратного рта сердечком, все сводило с ума. Или доводило до озверения и ярости, или вызывало всплеск адской нежности. И ничто, мать ее, абсолютно ничто не разочаровывало.

Она делала его слабым, каким-то беспомощным идиотом. И ведь кто она? Никто. Молодая, зеленая оборванка с какой-то глухой северной деревни, где живет, по сути, одно быдло. Но у него стойкое ощущение, что эта ведьма вонзила ему в грудину крюк, который продрался сквозь его сердце, и поддела, подсекла на себя, как на приманку, и он так плотно сел на ржавый крюк своей зависимости от нее, что понимал – шанса освободиться нет. Только драть с мясом….но тогда есть риск истечь кровью. Истекать кровью Петя не хотел.

Ему хотелось смотреть, как истечет кровью она. Марина пробуждала в нем черную тьму. Нечто очень злое и первобытное. Ему хотелось свернуть ей шею и сломать позвоночник. Взять обеими руками и просто вывернуть красивую темноволосую головку… и в тот же момент хотелось прижать ее к себе и баюкать, как маленького ребенка, ласкать, целовать. Всю целовать. Даже розовые ноготки ее мизинчиков на ногах и пушистые черные ресницы. И в то же время накинуть петлю ей на шею и затянуть так, чтоб хрипела…чтоб не смела думать о том, чтобы его оставить и сбежать. А она…сука…только об этом и думает. Кожей чувствует, что думает. Всем своим существом. Спит и видит, как забрать побольше денег и свалить…Продажная дрянь. А ведь он готов платить столько, сколько скажет, лишь бы была рядом добровольно.

Когда услыхал, что собралась остаться там на месяц, перед глазами пелена появилась. Ему тут же кинули досье на каждого, кто находился в гостинице. Воображение рисовало любовника, рисовало, что она кого-то встретила и влюбилась или…или сучка проклятая предложила себя еще кому-то. Он мог бы приказать убрать любого, кто приблизится к ней. Чуть не отправил в утиль управляющего. Сдержал только Райский, предоставивший инфу на каждого, а также все видео с камер, и одуревший от ревности несколько часов к ряду он просматривал пленку, пока не убедился, что к ней никто не приближался.

– Домой пусть едет! Сегодня, я сказал! Сюда ее привезите! Немедленно! Никакого, на хрен, месяца, не то я там всю гостиницу в пепел превращу!

Ревность. Петр никогда ее не испытывал. Ему было плевать, когда оказалось, что кто-то трахал Людочку до него, хотя она и умоляла ее простить за то, что оказалась не целкой. Ему всегда было насрать, с кем спят его бывшие любовницы. Мог передать по этапу Райскому, если тот сильно просил. Любил подбирать баб и дотрахивать их после Петра. У него они часто задерживались на дольше, потом исчезали без следа. Петру было плевать, каким образом им закрывали рты. Его никогда и никто не волновал. До этих пор.

«Мужик, который меня трахает» вот как Марина его назвала и вот что он для нее значит. А значить хотелось несоизмеримо больше. А еще трахать больше никого не хотелось. Весь женский пол вдруг совершенно исчез. Люда, шлюшки, вечно ждущие любовницы, секретарши и так далее. Стали вдруг уродливыми жабами. Их груди напоминали вымя, их чрево – хлюпающую бездну, их губешки – мерзкую паутину.

Он пытался вытрахать из своих мыслей ЕЕ. Заводил себе девок, приходил к Миле. Но все не то и не так. Приходится закрывать глаза и представлять ЕЕ. А они пахнут не так, у них кожа не такая и волосы на ощупь. И, нет, у них ТАМ не все одинаковое. Он ее дырочку по спазмам бы узнал, по узкости, по тому, как член входит первым толчком и куда достает, если толкаться глубже, и как она от этого стонет и что говорит. С ними не так. Все, бл***ь, не так. Не такое узкое, не такое горячее, не так сжимается. И у него падал. Просто становился вялым член, и кончать мог только от долгого беспрерывного минета, и то если не смотрел на лицо любовницы. Люда плакала в подушку, когда он уходил из спальни, так и не кончив с ней, любовницы молчали…Потом их всех не стало. Любовниц, Люды. Осталась только она. И все. Весь мир, мать его, сомкнулся на ней.

И все самое грязное, самое пошлое и развратное хотелось сделать с ней… и она позволяла. Давала ему свое тело щедро. Свои сладкие узкие дырочки. Опробовать всю. Не оставить и складки на ее теле, не помеченной его семенем.

И эта похоть, как у маньяка в период обострения, как у больного на всю голову извращенца. В мыслях только секс, только как и в какую позу ее поставить… А после секса…после секса хотелось нежности. Чтоб голову на грудь положила, чтоб пальчиками своими маленькими гладила.

Он даже представлял себе иногда, как она нежно обхватывает его лицо, как целует и смотрит в глаза, как бежит навстречу, когда он пришел…как встречает его после трудного дня.

Однажды ему приснилось, как она обвивается вокруг него, как цветок, и шепчет ему своим невинным и сладким голоском:

– Я люблю тебя, Петя…

Он вскакивает с постели…а она откатилась и спит, свернувшись калачиком на самом краю…Наверное, чтоб его не коснуться, чтоб подальше от него быть. Потому что все, что она с ним желает – только за деньги. Как же он ее за это ненавидел и боялся, что в один прекрасный день убьет ее, чтоб никому не досталась….

*******

Между нами началась война. Этот месяц напоминал, скорее, военные действия, чем отношения. Да и какие там отношения. У нас их никогда не было. Как он мне говорил: «Не обольщайся, я просто тебя имею…отношения – это совсем другое». Я не простила ему грубости и унижений, а он мне – моего желания остаться в гостинице без его разрешения. Ну и плевать. Если бы позволил, то я осталась бы там не на месяц, а навсегда. Как же мне хотелось иметь право для вот этого «навсегда», иметь право на свободу выбора.

Но это было и время перемен для меня. Я поступила учиться и занялась подготовительными курсами, репетиторами онлайн и очно. Теперь я жаждала, чтобы все изменилось. Жадно брала все, что давал мне Петр. Я больше не хочу быть никем. Я выучусь и стану человеком за его счет. Я не упущу этот шанс, а вгрызусь в него зубами и поднимусь намного выше, чем он мог предположить.

Шлюха из Мухосранска станет юристом и не просто юристом, а отличным юристом.

Я всегда училась на отлично и сейчас быстро все схватывала, оканчивала курсы по ускоренным программам, сдавала прекрасно экзамены. Мною всегда были довольны, меня хвалили и мной восхищались. Это нравилось, это побуждало становиться еще лучше. Я сама приходила к Эллен и учила с ней французский, этикет, стиль, танцы и музыку. Теперь я больше не получала замечаний и старалась превзойти своего учителя. Но глаза Эллен довольно блестели, и она с восхищением взмахивала указкой, но уже не для того, чтобы ударить меня по пальцам, а чтобы тихо напевать и дирижировать под мой аккомпанемент. Теперь я даже научилась подбирать песни и радовать Лену своей игрой. Особенно когда я напевала ее любимые песни.

«Не слышны в саду даже шорохи…Все здесь замерло до утра…»

Я выезжала из дома, я перестала быть затворницей. Конечно, с охраной и под бдительным оком Олега – моего нового конвоира. У нас теперь больше месяца никто не задерживался. Таковы правила Айсберга… После Глеба теперь у меня всегда новые лица.

На учебе я была совсем не такой, как раньше в школе. Теперь я посещаю элитный университет, прохожу курсы вместе с детьми видных политиков и олигархов. Я одета, как с обложки журнала, у меня машина с личным водителем, свой сотовый телефон последней модели, дорогие украшения, брендовая одежда. Никто не знал, кто я. Но многие пытались узнать, особенно сплетница Александра Славина с длинной белобрысой челкой, лошадиными губами, следами от подростковых прыщей и силиконовыми сиськами пятого размера. За ней следом всегда семенила ее младшая сестра Инга. Покрасивее, не с такими выпячивающимися зубами и не настолько омерзительная характером. Они все пытались разведать, кто я, откуда и за какие «шиши» так одеваюсь.

– Папик снабжает? – спросила как-то и надула мне в лицо жвачку.

– Завидуешь?

– Нет…понять хочу, пилоткой заработала или семья нормальная.

– Твоя жизнь не станет прежней, когда узнаешь…а так спишь по ночам спокойно зубами к стенке. Кстати, как зубы – не жмут?

Прошла мимо нее в сторону аудитории и услыхала вслед.

– Сука!

Дааа, сука. Мне нравилось быть сукой. Нравилось, чтоб боялись рот открыть, потому что могу больно укусить, да так укусить, что потом все ржать будут месяцами. Так как никто не знал, кто я, а сплетничать обо мне не получалось в силу отсутствия информации, то ко мне постоянно кто-то клеился из сынков прокуроров, генералов, олигархов. Особенно прохода не давал Гоша Карпов. Карп. Гоша, с которым спала и Саша, и ее сестра Инга, и вообще почти весь универ. Только Гоша подолгу возле себя никого не задерживал. И теперь Лошади оставалось только бегать за ним и ждать перерыва между телками, чтобы ее хотя бы вот так отымели. Вместе с Лошадью за Гошей бегала Наташа Осипенова, Инга и еще пол-универа. Но Гоша решил осчастливить меня.

Сын владельцев сети частных стоматологических кабинетов. Сверкал своими белоснежными зубами и не давал мне прохода…И это льстило. За мной никогда не ухаживали. Я никогда не была красивой. По крайней мере в школе вечно убого одетая, с растрепанной длинной косой, в школьной форме и со старым рюкзаком. Который донашивала после детей отчима. Я в обычной школе. А они в городе в лицее. Я пешком домой по пятьдесят минут, а они на машине с водителем. У них репетиторы, а я все сама, и не дай Бог четверку принесу – мачеха выпорет.

Нет, я не завидовала. Принимала как должное и благодарна была, что в детдом не отдали, хотя иногда казалось – лучше бы отдали, чем вот так издеваться и старому борову меня предлагать.

А теперь я сама при водителе. И еще я слышу, как обо мне говорят, слышу и знаю, что парни считают меня красивой, смотрят вслед, флиртуют. Особенно Карп. То встретит у здания с двумя чашками кофе, то рядом сядет на курсе.

Красивый, совсем юный, в сравнении с Айсбергом. Девчонки перед ним задницами вертели, особенно Лошадь Саша. Наша местная звЯзда. Здоровый, мощный в плечах, с коротковатым, курносым носом, слащавой физиономией, непослушной челкой и наглыми телячьими голубыми глазами. Всегда самоуверенный, считает себя неотразимым и не принимает отказов. Точнее, не принимал. Со мной пришлось. Но мне нравилось, как он на меня смотрит. Нравилось вызывать в ком-то столь сильный интерес. Нравилось с ним заигрывать, флиртовать и воображать, будто я свободна и вольна делать все, что мне хочется. Например, закрутить роман вот с этим парнем. Гошей. Просто, потому что он симпатичный…просто, потому что я не знаю, как целуются другие мужчины. Тогда как у Айсберга есть его Мила…беременная Мила, которую он трахает по пятницам.

Здесь я начала понимать, что на самом деле не в деньгах счастье… а в их количестве. И нет счастья в шалаше. Все это полный бред. По-настоящему человек счастлив, когда он свободен. А свободу дают только деньги. И мне нравилось, как легко быть неотразимой красавицей, имея крупную сумму на мелкие расходы.

Перед окончанием курсов преподаватели устроили выпускной. Несмотря на то, что в конце лета мы все равно все встретимся. Это была первая вечеринка, куда я поехала за долгое время, при этом не спрашивая разрешение у Айсберга. В институт он отпускал всегда с охраной и особо не интересовался, что там происходит.

– Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось.

Это тоже сводило с ума. Как будто ему все равно, как будто он считает, что я никуда от него не денусь. Его вечная подстилка, тряпка, шлюха.

Именно поэтому влюбленный и сходящий с ума от похоти Гоша так нравился мне. Я не была для него шлюхой и подстилкой. Он смотрел на меня, как на божество. 152e1bc

А я…я любила и проклинала Айсберга и понимала, что никто и никогда не вознесется на ту высоту, с которой мой палач так успешно мною манипулировал.

Возможно, всего бы того…что последовало после этой вечеринки и не произошло бы, я…наверное, я не натворила столько глупостей и за это не была казнена с особой жестокостью…Но я снова увидела ее по телевизору в интервью. С ее животом, улыбкой до ушей и вот этим вот «а мой Петя»…Ее. Сука, Петя. Да…он ее, и моим никогда в жизни не будет. Со мной только, как с собакой, как с последней бл*дью. Ведь за этот месяц ничего не изменилось. Он, как и обещал, – приезжал, трахал и уезжал, или меня привозили к нему. Ни о чем не разговаривал, ничего не спрашивал. Стало еще хуже, чем было, и я его за это люто ненавидела. За свои ежедневные слезы, за свою адскую боль.

Вечеринка по окончании курсов проходила в кафе в центре города. Когда я одевалась туда в бархатное бордовое платье, усыпанное очень мелкими стразами с сетчатыми рукавами и открытой спиной, Эллен подошла ко мне и внезапно взяла меня за полуголое плечо.

– Что бы ты не задумала, откажись от этого прямо сейчас.

– От чего отказаться? – и посмотрела на нее, облизывая ярко-алые губы кончиком языка.

– Быть беде, если не остановишься!

– Какой беде? Его три дня не было. Он с НЕЙ за границей. Ему не до меня.

– Послушай меня, Мэри, быть беде! Услышь…я хорошо его знаю. Не делай то, о чем будешь невероятно сильно жалеть.