Глава 10
У любви нет пола, нет возраста, нет расстояния. Она существует вне измерений, логики и рамок. Ей плевать на все границы. Она ломает запреты, как тонкое стекло, оставляя порезы и шрамы. Она сметает стихийным бедствием все, к чему привыкаешь, и создает новую вселенную среди полнейшего хаоса…
(с) Пусть любить тебя будет больно. Ульяна Соболева
Наивная простота, мечтала, что могу принимать какие-то решения, что вообще имею право голоса. На самом деле мне давали ощутить лишь видимость…Меня насильно увезли из моего города обратно в столицу. Никого не волновало мое мнение, мои желания. Когда я сказала двум истуканам, что никуда не поеду, они и бровью не повели. У них имелись свои указания. Со мной даже не разговаривали, после кладбища посадили в машину, и я увидела, как мы проехали мимо отеля.
– Куда мы едем? Почему не остановились? Я же просила вернуться в гостиницу.
В ответ тишина. Два моих сопровождающих один за рулем, а второй рядом с невозмутимым видом смотрят в никуда. Нет, в этот раз я не кричала, не сопротивлялась, не пыталась выбраться из машины. Я, тяжело дыша, смотрела перед собой. Мне уже все было понятно, как и то, что сопротивляться бесполезно.
– Мои вещи? Где мои вещи? – ровно и почти спокойно спросила я.
– Все загружено в багажник.
На этот вопрос мне ответили, и я посмотрела в окно – на деревьях показались зеленые листочки, а весенний дождь барабанил в окно. Когда-то я любила весну. Мы с мамой ездили в парк, катались на аттракционах. Когда мама была жива, я была счастлива. Я помню себя счастливой. Теперь я ничего не люблю…кроме него. Теперь мой мир вращается только вокруг одного человека, человека, которому я не нужна. Точнее, нужна, но примерно так же, как людям нужна еда, туалет, кровать и предметы мебели или то, что приносит им удовольствие.
Иногда я была такой же счастливой с Айсбергом. Но очень редко и очень мало. Мне вообще казалось, что счастье это не про меня, что меня кто-то проклял, и я не имею права радоваться этой жизни. Мне и радоваться нечему. Только деньгам…а они меня радовать, оказывается, уже перестали. Люди удивительно устроены. Они хотят обычно того, чего не могут получить. И едва достигнув своих мечтаний, мечтают о другом недостижимом. Я тоже мечтала. И прекрасно понимала, что деньги намного более достижимая мечта, чем счастье…и в них, увы, этого самого счастья нет. Я была гораздо счастливей, не зная Айсберга.
Меня привезли не домой, а в какое-то учреждение. Пятиэтажное здание с длинными окнами, охраняемое со всех сторон военными. Я понятия не имела, куда мы приехали и зачем, но учреждение явно правительственное, казенное. Машина заехала во двор, объехала здание и свернула в узкий проем возле темной-бордовой одинарной двери.
Охрана стала по обе стороны, загораживая все проемы, так, что ни мне не было видно двор, ни меня со двора. Тот, кто открыл нам двери, подал мне руку и помог подняться на высокую первую ступеньку.
– Оставаться у заднего входа. Ожидать.
– Понял! – кивнул один из моих охранников, второй следом за ним.
– Идемте со мной.
Задавать вопросы совершенно бесполезно, это я уже и так знаю. Да и понятно, куда меня ведут. Конечно же, к нему. Иначе и быть не могло. Мы поднялись по серой лестнице, какие бывают в госучреждениях с широкими и высокими ступенями и очень высокими потолками. Со стенами, до половины выкрашенными в кирпичный цвет.
– Сейчас направо и прямо по коридору.
Скомандовал мой сопровождающий. Он шел позади меня и этим ужасно напрягал, но, скорее всего, это было сделано в целях безопасности. Когда из одной двери кто-то вышел в коридор, меня тут же оттеснили к стене и закрыли собой. Так, что ни мне не было видно выходившего, ни ему меня.
– Идите дальше.
Тон приказной, отрывистый, но с нотками заискивания. Вроде, как и отдает приказы, но в то же время побаивается.
В конце коридора видна дверь, ее охраняют двое мужчин в штатском. Стоят ровно «по стойке смирно». Когда увидели моего сопровождающего, выпрямились еще сильнее и задрали вверх подбородки. На меня не смотрят. Передо мной открыли снова дверь и впустили меня в просторный кабинет.
Первым, кого я увидела, был Айсберг. Он сидел за столом и что-то печатал на своем компьютере. Рукава закатаны до локтей, на нем расстегнутая жилетка жемчужно-серого цвета и светло-серая рубашка. Пиджак висит на спинке высокого кресла.
– Сядь!
Скомандовал мне и продолжил щелкать на своем компьютере. Я не села. Так и осталась стоять неподалеку от двери.
– Сядь, я сказал.
– Мне и здесь удобно.
– СЯДЬ!
Рявкнул так, что у меня уши заложило, и я быстро села в кресло. Какое-то время он продолжал работать, а я так и сидела напротив, как нашкодившая школьница перед директором. В горле першит от обиды, и дышать нечем от того, как сильно колотится сердце, а еще от понимания, что за эти несколько дней я по нему соскучилась.
Закончив писать, он захлопнул крышку ноутбука и откинулся на спинку кресла.
– Что ты забыла там? Какого черта решила остаться на месяц? Разве я не ясно выразился, когда сказал тебе русским языком, чтобы через два дня была дома?
– Что это за здание?
Кулаком по столу так, что подпрыгнули книги и компьютер.
– Вопросы задаю я.
– Их всегда задаешь ты! Всегда у нас самый важный только ты!
Наши взгляды скрестились, и я не отвела глаза, выдержала взрыв ядовито-сапфировой синевы. Не холодной, а обжигающе горячей, так, будто меня всю обдало кипятком, и кожа сейчас задымится от ожогов. Как же я его любила и ненавидела в эту секунду.
– Что опять не так, м? Что тебе снова ударило в голову? Что ты опять утраиваешь какие-то манифесты? Чего тебе опять, бл**ь, не хватает?
Всего…уважения, нежности, тебя…как же мне всего не хватает!
Прищурился и сжал челюсти, так, что скулы выступили еще отчетливей из-под аккуратной щетины.
– А тебе какая разница, когда я вернусь? Ты же не думаешь обо мне, ты же забываешь, что я существую.
Усмехнулся и откинулся на спинку кресла.
– У каждого человека есть естественные потребности. Поесть, поспать, отлить и опорожнить яйца. Когда ему нужно их удовлетворить, он о них вспоминает.
Если бы он меня ударил, было бы не так больно.
– Разве тебе не в кого опорожнить? Или ты не трахаешь беременных женщин?
Резко встал из-за стола, а я и не подумала встать с кресла. Подошел ко мне и насильно выдернул из него, схватил за плечи и притянул к себе.
– Я, кажется, уже говорил, чтобы ты не смела говорить о моей жене?
– Не то что? Убьешь меня? Ударишь? Что ты можем со мной сделать?
Долго смотрел мне в глаза, потом схватил пятерней за лицо и толкнул вниз.
– Встала на колени, открыла рот и смачно отсосала. Вот зачем тебя сюда привезли.
– Нет! Я не хочу!
Нагло ответила, не отводя взгляд и вставая снова с колен. Чувствуя, как растрепанные волосы упали мне на лицо.
– А кто спрашивал, чего ты хочешь. Я сказал, стала на колени и открыла рот!
– Да пошел ты! Пусть твоя становится и открывает, или первые леди не сосут и не глотают? Брезгует, да?
Это было быстро и очень больно. Ломая мое сопротивление, он потащил меня к столу за волосы и одновременно за шкирку. Мы боролись отчаянно и сильно. Я даже расцарапала ему руки и ударила коленями в живот. Но что я по сравнению с ним, что я по сравнению с этим озверевшим палачом. Сметая все со стола, он опрокинул меня на спину, хватая сильной рукой за горло и коленями раздвигая мне ноги, сдергивая в сторону трусы. Когда водрался первым толчком в мое тело, я укусила его за ладонь и получила пощечину, он сдавил мое горло и вонзился еще глубже, второй рукой задирая мою ногу выше, отводя широко в сторону, почти прижимая к груди.
– Задушу суку! Не дергайся!
Впилась ногтями в его запястье и выгнулась от болезненно быстрых толчков.
– За…ду…ши…
И меня накрывает вместе с ним, заводит этот бешеный ритм, его оскаленное, злое лицо, его ладонь, сдавившая мое горло, и член, вбивающийся в меня на адской скорости.
Оргазм был быстрым и очень резким, с первыми судорогами моего влагалища я ощутила, как сильно и грубо толкнулся его член и задергался внутри в унисон моим спазмам. Петр захрипел мне в рот, сдавливая мое горло еще сильнее, так, что я на выдохе закатила глаза, содрогаясь в огненно-обжигающем экстазе.
Потом его пальцы разжались, и лицо почти касалось моего лица. Дышит рвано, тяжело, смотрит мне в глаза своими пьяными.
– А теперь пошла вон, – прошипел мне в губы.
Схватил за шиворот и смел меня со стола. Поднял обратно разбросанные книги, ноутбук и сел в кресло, разворачиваясь ко мне спиной.
– Вон пошла. Когда мне надо будет снова – тебя привезут или сам приеду.
– Ненавижуууу, – сквозь зубы, чуть пошатываясь и чувствуя, как течет его сперма по внутренней стороне бедер, пропитавшись сквозь трусики. И мне почему-то приходит в голову, что эти несколько дней у него не было секса…слишком быстро и слишком много.
– На это мне тоже насрать. Закрой дверь с другой стороны.
*******
Он о ней не думал. Нет. На хрена ему о ней думать, если она и есть все его мысли? Если он просыпается с ней и засыпает тоже с ней. Отдаёт приказы, подписывает чертовые, гребаные законы, а он с ней, в ней, на ней. А еще с дикой жаждой быть в ее голове, в ее каменном сердце, в ее душе. Не быть только кошельком…Больнее всего было осознавать себя всего лишь обыкновенным папиком, которого используют за деньги. Да, за большие, да, он не простой смертный, но суть вещей от этого не меняется. Он всего лишь долбанный кошелек. Не больше. И большим никогда не станет. Она этого и не скрывает.
Это была одержимость. Нечто, неподвластное его разуму. И она причиняла боль. Физическую боль, сравнимую с тем, как острие ножа словно в масло входит в человеческую плоть. Точно так же это острие вошло в него, водралось в его сердце и распороло его на куски.
Уходит, уезжает, а кажется с мясом отдирает себя от нее, как будто его плоть приросла к ней, и каждая секунда разлуки обрывает ему кусками мясо с костей. Наживую. А у него зашит рот. Грязными нитками, широкими стежками. Он даже орать от этой боли не может. Только делать шаги назад и думать о том, как соскочить. Как, бл**ь, слезть с этой гребаной иглы, как с нее спрыгнуть и не двинуться мозгами. Моментами он мрачно думал о том, что ее надо убить.
Сдавить до хруста эту тонкую шейку и сломать позвонки…или усыпить ее навсегда, замумифицировать ее тело, спрятать в хрустальный гроб и наконец-то стать свободным, только понимание того, что ни хрена он от нее не освободится, а потеряет себя окончательно.
– Петя…ты едешь мозгами. Хватит. Остановись. Скоро ее заметят. Шило в мешке не утаить. Люде рожать через три месяца. Предвыборная кампания в самом разгаре…зачем тебе скандал? Хочешь уступить Абанову? Хочешь, чтоб тебя смели к такой-то матери?
– Заткнись! Я тебя не спрашивал!
Мрачно зыркнул на Райского исподлобья.
– Зато с тебя спросят! Понимаешь? Так спросят, что головы полетят. Твоя в первую очередь. Запад спит и видит, чтоб ты сам себе подножку поставил… а ты не просто подножку, ты себя в петлю засовываешь.
– Никто не узнает.
– Узнают. Ее уже заметили. Еще в Оперном. Думаешь, люди идиоты. Ты же так на нее смотрел…
– И что ты предлагаешь?
– Убери ее. Избавься, пока не поздно. Завязывай. На х** она тебе сдалась? Ты можешь сотнями таких иметь. Как раньше, и не знал никто.
– Я от тебя скорее избавлюсь!
Сказал и опрокинул рюмку виски. Редко себе позволял, а сейчас нестерпимо хотелось. Аж трясло всего.
– А толку? Что от этого измениться, Петя?
– Нудить мне на ухо перестанешь!
Швырнул рюмку в стену. Осколки рассыпались в разные стороны, как брызги, но он даже не вздрогнул.
– Не могу я, понимаешь? Не могу от нее избавиться! Это, как вены себе перерезать! Вот ты можешь? – схватил со стола нож для резки фруктов и сунул в руку Райскому.
– Режь. Избавься от своей левой руки. На хрена она тебе? У тебя есть правая…нет, нет, лучше вырежи себе сердце. Вот здесь вскройся и достань его на хер. Оно тебе нужно? Так, херня, качает кровь.
– Ты обезумел, Петя! Я тебя не узнаю! Это просто шалава! Какое сердце, мать твою? Что за поэтизм-идиотизм?
– МОЯ ШАЛАВА! Понимаешь? Моя, бл***дь, ШАЛАВА! И мне решать, что с ней делать!
– Ты пост из-за нее потерять можешь!
– Не потеряю! Закрой рот каждому, кто что-то знает! Не впервой!
– Легче, чем закрывать десяткам рты – закрыть рот одной!
– А кто спрашивал тебя, как легче, а? Ты зачем здесь задницу протираешь? Ты на х*й мне сдался, если ты ищешь, как легче! – подошел тяжелой поступью к Райскому и наклонился над ним, прищурив свои холодные синие глаза. Так, что министр весь скукожился, сжался и даже стал меньше ростом.
– Мне легче уволить тебя, найти жополиза, готового ради меня головы резать…а тебя в утиль. Чтоб много не разговаривал.
– Я ради тебя свою голову отрезать могу, Петя…ты же знаешь!
– Вот и придумай, как закрыть им рты… а ее не трогай! Слышишь?
– Слышу, – буркнул Райский и опустил голову.
– Повтори, что я сказал.
– Ее не трогать.
– Вот и правильно. Я больше к этому разговору не вернусь. Еще раз начнешь искать, как легче – я тоже найду способ, как легче всего избавить себя от твоего нытья. Усек? А теперь делом займись. У нас несколько вопросов висят открытыми. Встречи мне назначь с послами, договорись.
Кивнул и потянул воздух носом. С вечным гайморитом у Райского всегда был заложен нос, и он вечно гундосил, а часто задыхался и сопел. Вот и сейчас он сильно сопел, потому что дышать стало нечем. Он никогда не видел ЕГО таким. Всегда сдержанный, мрачно спокойный. А сейчас горит. Как будто весь полыхает.
– Свободен.
Едва Райский вышел из кабинета резиденции, как в дверь вновь постучали.
– К вам Людмила Филипповна.
– Я занят!
– Чем же ты так занят, Петенька?
Пропела своим ласковым голосом и прошла мимо охраны, демонстративно придерживая снизу живот, нарочито облепленный длинным сиреневым платьем. Из-за беременности она набрала лишний вес, огрубела, и черты лица сильно расплылись, рот припух и отекли глаза. Но дело было не в этом. Последнее, на что он смотрел, так это на ее внешность…Только в ней бесило даже это. На секунду представил себе в таком же положении Марину, сердце забилось чаще, даже заныло… и тут же одернул себя. Она никогда от него не родит. Никто не даст. И он в самую первую очередь.
Подавив раздражение, отошел к окну и задвинул шторы. Слишком яркое апрельское солнце лезло в глаза. Так же, как и Людмила. И раздражало в равной степени. Но там хотя бы можно задвинуть шторы.
– Я просил тебя в рабочее время меня не дергать! – ответил очень сдержанно, контролируя каждую свою эмоцию, но давая понять, что это вторжение не просто нежеланно, что оно его бесит.
– Разве ты не закончил ровно…, – она посмотрела на изящные часики на своей пополневшей руке, – ровно пять минут назад? В восемнадцать ноль-ноль? Или у тебя сегодня сверхурочные?
– У меня сегодня много дел, Мила. Когда я освобожусь, то обязательно дам тебе знать, а пока… – и красноречиво указал ладонью на дверь.
Но она и не подумала выйти, а прошла по кабинету своей утиной походкой и села в кресло, поддерживая живот.
– Я была сегодня у врача. Тебе неинтересно, что он мне сказал?
Резко наклонился к ней и все так же спокойно сказал в самое лицо:
– Мне было интересно, когда я искренне хотел знать. Так вот, когда мне станет интересно, я у тебя спрошу. Но это точно не будет через пять минут после окончания рабочего дня.
– Врач точно сказал, что у нас будет сын. Если до этого он сомневался, то теперь наш малыш показал ему маленький стручок. Правда, это прекрасно?
Гнев и раздражение немного поутихли…от мысли о сыне стало как-то тепло внутри. Она всегда умела подсунуть ему эти чувства, напомнить о детях в такой момент, когда нужно обезоружить, и он, как всегда, покупался на эту уловку. Да, он не любил ее. НИКОГДА. Но он любил дочерей. Может, не самой горячей любовью, потому что не умел…но любил. Он заботился о них, он вникал во все, что с ними происходило, вплоть до их успехов в учебе и дружбе с одноклассниками. Каждый вечер он изучал доклады нянек, педагогов и ежемесячный – психолога.
Карина и Кристина должны быть счастливыми, у них должно быть детство…не такое, как было у него. Все должно быть идеально. Петр ни в чем не отказывал дочерям и невероятно их баловал. Особенно, потому что они очень редко виделись. Всего раз в неделю. Но этот раз в неделю он проводил от рассвета до заката только с ними.
– Ты не рад?
– Я рад. Я действительно рад тому, что у нас будет сын.
– И ты мне ничего не подаришь?
Посмотрел ей в глаза и усмехнулся.
– У тебя мало денег? Ты в чем-то себе отказываешь?
– Я хочу, чтобы подарок сделал ты…
– Можешь подарить себе все что угодно от моего имени, Мила.
Ее светлые глаза сверкнули ненавистью, и она с трудом ее сдержала.
– А ей…ей ты тоже так даришь подарки или отдаешь лично?
– Кому ей?
Отчеканивая каждую букву, переспросил и впечатал Люду за плечи в кресло.
– Ей! Своей очередной шлюхе, о которой уже начали болтать, как о твоей любовнице! Ты ведь подарил ей машину!
– Последнее, что я намерен с тобой обсуждать…Закрой рот именно сейчас, пока я не разозлился!
– Я и так постоянно закрываю рот! Но ты…ты мог бы не афишировать, мог бы..как раньше. Почему я постоянно слышу о ней, почему я…слышу о твоей постоянной соске и…
– Заткнись! – сдавил ее плечи. – Заткнись и внимательно меня послушай. С сегодняшнего дня я отменяю все наши пятницы. Их больше не будет. С сегодняшнего дня ты больше не имеешь права заходить на мою часть дома, пока я тебя не позвал…
– Не боишься? – зашипела ему в лицо и тоже подалась вперед.
– Чего?
– Того, что все узнают, что ты спишь с какой-то малолетней дрянью и выгоняешь беременную жену, не боишься скандала перед выборами?
– А ты…Милллллаааа, не боишься развязать мне руки? Ведь мне станет нечего терять, и тогда ты очень быстро перестанешь быть Первой Леди.
В широко распахнутых глазах мелькнула злость и страх.
– Ты…ты не посмеешь. Я ведь мать твоих троих детей! Я жду от тебя сына!
– Вот и жди, Мила, жди. Вяжи чепчики и пинетки и не лезь туда, куда не надо. Кажется, у тебя все есть для полного счастья! Дети, дом, власть, деньги!
– У меня нет тебя! – крикнула, и слезы покатились по щекам.
– А меня у тебя никогда и не было. Когда меня заставили на тебе жениться, я предупреждал, что ты получишь все…кроме меня. Предупреждал, что этот брак существует лишь потому, что у меня не было тогда другого выбора, а потом…потом он стал мне политически выгоден. Так вот…он длится до тех пор, пока выгоден…как только ты лишишься этого преимущества, то очень быстро исчезнешь из моей жизни.
– А как же дети!?
– А кто сказал о детях? Исчезнешь только ты!
– Я тебя ненавижу….
– Сочувствую.
Развернулся и вышел из кабинета, а она разрыдалась в кресле, закрыв лицо руками. На ее сотовый пришла смска, и она открыла электронную почту, а затем тут же стерла письмо, едва прочитав начало расшифровки анализа:
«Результаты генетического исследования готовы…Пол ребенка, точность 90-95%, женский»*1
_______________________________________________________
*1 – Генетическое исследование пола плода (по крови матери) – метод диагностики пола плода, начиная с 10 недели беременности. Анализ даёт достоверный результат с точностью 90–95 %. Анализ основан на выявлении маркёра Y-хромосомы, находящейся в фетальной фракции ДНК.