Глава 9

Вначале есть неверие и надежда, что все вернется на круги своя, выровняется, исправится каким-то чудом, а потом понимаешь, что ты несешься под откос на аномально быстрой скорости, и отрезок от того момента, где ты потерял управление своей жизнью и до момента, когда она разлетится вдребезги равен неизвестности.

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Как странно приехать сюда спустя почти полгода. Как будто я успела вырасти за это время, а данное место превратиться в маленький муравейник, где каждый друг друга знает….но при этом не узнали меня. Конечно, теперь я и сама себя с трудом узнаю на роскошной машине, в роскошной одежде, при охране.

Еще больше мне не верилось, что я одна, что меня отпустили, и я, можно сказать, почти свободна, если, конечно, не считать двух молчаливых типов, похожих как две капли воды, сопровождающих меня повсюду. Моя охрана теперь регулярно менялась, не было никого, кто задержался бы на своем месте более месяца. Сплошная текучка.

Здание гостиницы больше не казалось мне шикарным. Я слишком много успела увидеть…мне было с чем сравнивать, и я понятия не имею, как такой человек, как Батурин, мог оказаться в этом ужасном месте…в этой дыре.

Меня сопроводили в здание гостиницы, навстречу тут же выскочил управляющий в бордовом костюме.

– Здравствуйте, я предупреждён о важной гостье. Вас разместят в новых апартаментах и…

– Тимофей Петрович…это же я… я – Марина. Вы меня не узнали?

Бывший начальник охраны посмотрел на меня с искренним недоумением, он явно меня не узнавал, а я прекрасно узнала его. Это же муж Людмилы Альбертовны, нашей поварихи, и он долгое время был начальником охраны… а теперь он управляющий. Что ж…это перемены к лучшему. Очень неожиданные для меня.

– Марина…

Он судорожно глотнул воздух, а потом засуетился еще больше.

– Да-да узнаю, конечно, узнаю. Как же не узнать. Проходите. Прохор, проведи Марину наверх в наши лучшие комнаты. Да, а свиту. Раймонд Раисович распорядился именно их предоставить гостье.

– Тимофей Петрович.

– Да! – бровки взлетели вверх, и хохолок на самом лбу встрепыхнулся.

– Мне нужно попасть в правое крыло, там…там комнаты бывших хозяев и…во дворе у меня здесь кое-что осталось.

– А комнат нет.

– Как нет?

У меня аж внутри все похолодело.

– Их снесли. Все правое крыло переделали, и теперь там тоже размещают гостей, постояльцев, то есть.

– Аааа…как нет? А где всё? Где вся мебель…и вещи?

– Там много чего конфисковали после скандала, имущество было арестовано и продано с молотка, деньги ушли в счет погашения долгов. Кое-какой хлам хранится в чулане….но там ничего такого нет. Барахло одно. То, что и продать не смогли.

– Я хочу видеть все это барахло.

– Я спрошу у Раймонда Раисовича…

– Нечего спрашивать. Я сейчас хочу увидеть все эти вещи. Дайте мне ключ от чулана.

– Делай, что велено! – рыкнул на него один из моих сопровождающих.

– Да-да, конечно.

Через несколько минут мне вручили ключи. Я была не уверена, что Боровкин меня узнал, я видела знакомые лица обслуживающего персонала, но они смотрели как сквозь меня, опускали голову и прятали глаза. Еще более вышколенные, чем как при моем отчиме. Что за Раймонд Раисович? Кому Айсберг сдал в аренду гостиницу? А с другой стороны, какая мне разница. Я пересмотрю вещи мамы и заеду на кладбище. Больше мне здесь делать нечего.

«– Доченька моя…как много я хочу сказать тебе, но пока не могу, ты слишком маленькая, а времени у меня почти не осталось. Когда меня не станет…потом, когда ты подрастешь, попроси отца отдать тебе мою шкатулку. Она старая, деревянная. В ней нет ничего ценного ни для кого, кроме тебя»

– Нина, проведи гостью к чулану.

– Нииинка! – взвизгнула я, увидев подругу, но она посторонилась и промямлила:

– Здравствуйте.

– Нин…ты чего? Это же я. Маруська…Мэри. Ты что?

Посмотрела на меня и снова глаза опустила.

– Мне не велено.

– Та ну расслабься. Пойдем. Отведешь меня к чулану. Нечего за нами идти! – бросила охране, но те и не подумали меня слушаться. Поплелись следом. Как же они меня раздражали. Двое из ларца одинаковых с лица. Откуда Петр их находил только всех однотипных словно родных братьев. У них даже личности нет, характера. Они просто стоят, как запрограммированные роботы.

– Нин…расслабься, ты что. Я так увидеть тебя хотела!

– Ты прости…но нам перед твоим приездом указания дали – не говорить с тобой и даже не смотреть, а мне работа моя нужна. Прости. Не говори со мной.

Я схватила ее за плечи.

– Что за бред! Глупости какие! Никто тебя не уволит!

– Марин, не надо. Тут после твоего отъезда много чего произошло. Из-за тебя, кстати. Половину коллектива пересажали и уволили без права трудоустройства. Моего отца на три года закрыли за разворовывание гостиничного имущества. Мать умерла, сердце не выдержало. Геннадьевич повесился, ему сына-инвалида нечем кормить было, того в спец учреждение забрали. Отчим твой сидит и мачеха тоже. Жестко им по десять лет дали. Дети в детских домах…Это твоя месть была? Да? Ты так нам всем отомстила?

Я не верила, что слышу от нее все это. Мои пальцы медленно разжались.

– Все мы знаем, с кем ты уехала и кому продалась. Шлюха ты подлая, Марина…вот ты кто. На хер приехала? Полюбоваться, как нас всех из-за тебя отымели? Одного не пойму, ты всегда такой была…и как я этого в тебе раньше не видела.

И плюнула мне под ноги. Охранники ее схватили, но я махнула рукой, и ее отпустили. Тяжело дыша, смотрела ей вслед. Как будто избила меня и не под ноги, а в душу плюнула. Так вот что устроил здесь Петр. По всем проехался, никого не пожалел. Все в его репертуаре.

Замок на чулане тот же. Я хорошо его помнила. Большой амбарный замок. Когда меня загоняли в чулан и запирали снаружи, я видела сквозь зазоры между досками, как он висит там ржавой гирей. Между мной и свободой. Повернула ключ в замке, и он тяжело свалился мне под ноги, точнее, не успел свалиться – лапища одного из сопровождающих подхватила его на лету. Наверное, чтоб на ногу мне не упал.

Чулан завалили самым разным хламом, и продираться сквозь все это мне было очень тяжело, и я велела двум оболтусам (не зря же они за мной всюду ходят, пусть работают), чтобы все вещи из чулана сами таскали и по одному выносили на улицу. Пока двор наполнялся старыми чемоданами, книгами, журнальными столами и тумбочками, я обыскивала каждую из них. У мамы была шкатулка…старая, деревянная, подаренная ей моей прабабкой. Я знаю, что в ней мама хранила что-то важное, я запомнила ее слова, которые она когда-то мне сказала. Эта шкатулка была спрятана от меня долгие годы. Я очень боялась, что ее выкинут. И сейчас я с ужасом искала ее и понимала, что могу не найти.

Но мне повезло. Шкатулка оказалась спрятанной в старое пианино с оторванными клавишами. Может быть, ее бы и выкинули, но никто не догадался искать ее здесь. Наверное, мама засунула ее туда, когда уже сильно болела, потому что после ее смерти шкатулку в ее комнате я так и не нашла.

Я думала, это письма мамы…кому-то или те, что она получала от кого-то… а они оказались написанными для меня. И самое первое, которое я достала, заставило мое сердце вывернуться наизнанку, потому что я прочла то…что, наверное, так сильно хотела увидеть.

«Это письмо ты прочтешь, когда меня уже не станет… а может быть, и никогда до него не доберешься. Он не даст…И если так, то, наверное, это правильно. Зачем вносить сумятицу в твою жизнь, моя маленькая княжна Мэри. Но может быть, судьбе будет угодно, чтобы ты узнала, кто есть на самом деле, узнала о том, почему я приехала сюда, узнала мои тайны, которые я унесу с собой в могилу.

Я встретила его в доме своей двоюродной сестры, и мне едва исполнилось восемнадцать, а Милка на год старше меня. Ты не представляешь, каким он был красивым в военной форме…твой отец….»

«Но наша первая встреча состоялась задолго до этого. Я была еще ребенком, да и он тоже. Помню, как он появился в доме Милки на ее день рождения. Тогда нам устроили маскарадный вечер. Я была в костюме принцессы, а он….все мальчики принцы, солдаты, полицейские, а он оделся в костюм демона.

Еще тогда Милка кокетничала с ним и строила глазки, а потом заявила, что все мальчики на этом вечере принадлежат ей, а тем более этот, и потом весь вечер танцевала с ним и садилась рядом, бегала за ним тенью. А мне…мне казалось, что он смотрит на меня, а не на нее, или же мне так сильно этого хотелось. Мы виделись и потом. На праздниках, на семейных торжествах, на охоте и на скачках. Виделись часто и в то же время очень редко. Эти детские мечты, фантазии, эта любовь, снедающая мне душу. У него были такие пронзительные синие глаза. Такие невероятные и глубокие, что, когда я смотрела в них, мне казалось, я лечу в бездну.

Я влюбилась…Это была моя первая и единственная любовь.

Но что я в сравнении с Милкой? Она звезда, она сияющая комета, а я бедная родственница, живущая на иждивении венценосной семейки. Ты же знаешь… я рассказывала тебе, как погибли мои родители и как мой дядя удочерил меня. Милка всегда относилась ко мне с презрением, ненавидела меня. Особенно когда ОН обратил на меня внимание. Она тогда поймала меня в коридоре и зашипела мне в лицо.

«Он мой, ясно? Это мой мужчина, и не смотри на него, даже не дыши в его сторону, иначе я глаза тебе выцарапаю и оболью кислотой».

Конечно, она могла, и ей бы сошло все с рук. Кто я, а кто Милка. Дочка генерала. Нет, я ее не боялась…но я видела, что и он смотрит на нее, и понимала, что их родители уже все давно решили, а мне…мне так ничего и не светит. Ох…надо бежать, дядя Филипп зовет на ужин. Я потом обязательно допишу, дневник. Обязательно. По…»

Письмо обрывалось, следы от шариковой ручки протянуты вниз по листку, как будто она выскользнула из рук писавшей. Значит, это все-таки не письма, а мамин дневник. Она вырывала страницы и прятала их в конверты. Зачем? Известно теперь только ей одной.

Но почему-то, когда она писала о НЕМ, я видела перед собой лицо Петра и так отчаянно понимала маму. Понимала, что значит вот так. Совершенно безответно, горько, безысходно и необратимо влюбиться в того, с кем никогда не будет счастья. Кажется, у нас с мамой была непреодолимая слабость к синим глазам. Как говорят, кровь – не вода.

Я спрятала письма обратно в шкатулку и поехала вместе с охраной на кладбище. Ее могилка в самом конце у старого забора без памятника. Только крест, оградка и табличка с именем. Отчим все время говорил, что на памятники она не заработала, что никогда его не любила.

Какое странное ощущение возникает, когда приходишь в эту обитель скорби, как будто время останавливается, и какой-то вселенский покой окутывает все существо. Покой и грусть, порой невыносимая, сильная, заставляющая сжиматься сердце и слезам выливаться из глаз бесконечным потоком. Место раскаяния, место, где ты полностью теряешь свой панцирь, маски и становишься самим собой перед знаками вечности, перед всеобщей колыбелью, затаившейся в ожидании тебя… и ты непременно в нее попадешь. Вопрос лишь – когда.

– В следующий раз, когда я сюда приеду, у тебя будет стоять памятник, мама, клянусь тебе.

Положила на могилу ее любимые тюльпаны, несколько конфет, печенек и пряников. Вспомнилось, как мама давала мне эти самые конфеты тайком от отчима.

В гостиницу я вернулась поздно вечером. Провела на кладбище почти весь день. Рассказывала маме о нем. О своих мечтах. О том, каким бы я хотела его видеть, и как сама родила бы от него ребенка.

В номере меня ждал ужин и расстеленная постель. Я легла перед телевизором, клацая каналами, пока вдруг не попала на шоу «прямой эфир со звездами». Хотела переключить, но рука замерла, и я вздернулась, всматриваясь в экран – напротив телеведущей сидела жена Айсберга во всей красе. На ней демонстративно узкое платье, подчеркивающее ее положение, волосы распущены по плечам, и она придерживает живот одной рукой.

И нет ничего больнее этой картины, нет ничего ужаснее, чем видеть прямое доказательство того, что ОН с ней спит, и не просто спит, а делает ей детей. Тогда как со мной тщательно следит за приемом таблеток и, если вдруг забыла принять, надевает резинку или не кончает внутри.

Потому что я для траха, а она для любви.

– Людмила Филипповна, расскажите, как вы познакомились с Петром Ростиславовичем? Это случайная встреча, это любовь с первого взгляда?

– Это любовь всей моей жизни.5ebdbc

Сказала и улыбнулась на весь экран. Камера выгодно выхватила ее лицо сверху так, что сглаживались любые недостатки, а волосы волнами лежали на покатых плечах.

– Мы полюбили друг друга еще будучи детьми. В первом классе. Я увидела его и дома сказала маме: «А Батурин, когда вырастет, женится на мне».

– Так и сказали?

Ведущая смеется, зал хлопает, а я, тяжело дыша, стискиваю руки в кулаки и от боли начинаю задыхаться.

– Так и сказала.

– И как получилось, что ваши слова стали пророческими?

– В девятом классе мы стали встречаться, в девятнадцать я…я забеременела. Петя был в армии. Но он приехал в отпуск, и мы сразу поженились.

– А сколько лет вашей старшей девочке?

– К сожалению, Карина не наш первенец…первого ребенка мы потеряли на последних сроках беременности.

– Я сожалею. Примите мои соболезнования.

– Да, это были очень тяжелые времена, но потом к нам пришла наша девочка, и все печали были забыты. Потери нас не сломали, а лишь сделали сильнее.

С какой уверенностью и гордостью она это говорит, а мне хочется в ярости заорать и разбить телевизор. Такой боли, наверное, не вытерпеть никому. Как будто тысячи игл вонзаются мне под кожу.

– Сейчас у вас уже есть две дочери, а вы уже знаете пол будущего новорожденного?

– Ооо, мы с Петей вместе ходим по всем проверкам…

Я резко встала с постели и сдавила в руках проклятый пульт от телевизора. Значит, вместе ходят…вместе. А потом он приезжает и трахает меня. Во всех позах, везде…Я сейчас завою.

– Но в этот раз я была на УЗИ сама и…и доктор пообещал нам мальчика. Петя мечтал о сыне. Он сошел с ума от счастья, когда узнал эту новость.

– Говорят, он подарил вам кольцо с бриллиантом и новую машину?

– О, да…мой муж любит делать подарки. Он купил мне синий…

Я вырубила телевизор и со всей силы швырнула пульт об стену. Сукин сын. Машину. Мне и ей. Ну да, зачем изощряться, зачем придумывать подарки, когда можно не заморачиваться. Обеим по машине. Сына она ждет. Петенька мечтал о сыне.

Сука! И он ублюдок! Ненавижу! Как же я их обоих ненавижу!

Мечась по комнате, я сама не понимала, что со мной творится, как мне хочется просто заорать, завопить, как мне хочется прямо сейчас вцепиться в его лицо, вогнать ногти ему под кожу.

Я уснула только под утро вся в слезах в кресле, укутанная в плед, с пультом в руках. Потому что досмотрела это ток-шоу. Как последняя придурошная мазохистка, я внимала каждому слову, я впитывала в себя все, что она говорила, и горела ненавистью. Меня от нее раздирало на части.

Особенно когда в ушах пульсировали его слова о том, что я для него никто.

Наутро я сообщила своим сопровождающим, что решила остаться здесь на месяц, и что они, если им что-то не нравится, могут валить к своему хозяину прямо сейчас…