Глава 6

Нет, я не умер. Я убеждался в этом каждую секунду. Мертвым уже похрен. Нет, я не умер, я завидовал мертвецам, потому что завис в собственной агонии, умноженной на бесконечность. Понимал, что творю что-то фатальное, что-то, чего не прощу себе сам…

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Его снесло в пропасть, и он летел в самую бездну с горящим на дне вулканом, чтобы обгореть там до самых костей живьем. Нет, не тогда, когда она пропала, а тогда, когда к нему пришел Гройсман. Гройсман, с которым он не разговаривал несколько лет. Да, преданный, да, много лет прослуживший в их доме, но провинившийся в свое время и сосланный в опалу. Ничего особенного, всего лишь слишком верен был своей хозяйке. Настолько верен, что готов на что угодно, верен до фанатизма. А фанатизм недалек от экстремизма. Петру это не нравилось. Фанатики – страшный народ. Их либо в друзья – либо на тот свет. Горбатого могила исправит. Он решил, что на тот свет слишком радикально, а вот отправить куда подальше, где общение сведется к минимуму, а пользы будет куда больше, чем вреда – самое оно.

Людмила долго не могла ему этого простить. Истерила, брала измором и молчанием, рыдала, но он оставался непреклонен. Гройсман был опасен. Авторитетен, уважаем и стар, как динозавр. Матерый, опытный и хитрый шельмец. Все и про всех знал и нос совал не в свои дела довольно много и довольно часто. Когда такие, как он, попадают в опалу, то прижимают хвост и уши и изо всех сил держатся за свое место. Теперь Грося был предан только Петру, потому что понял – никакая Людмила не решает больше его судьбу и веса не имеет.

Гитлер…как назвала его Марина. Гитлер…это же надо было такое придумать. При мысли о ней на лице появилась улыбка и дико заныло в паху. Адская смесь похоти и нежности, грубого желания отодрать в каждую дырку и нежно вылизать каждую складочку. В дверь постучали и, не поднимая головы от статьи, уверенно сказал:

– Войдите.

Гройсман зашел бочком, чуть наклонив голову и сгорбатив спину. Как опасливый пес, который знает, что может огрести от хозяина. Опасливый, но умный и пронырливый.

– Петр Ростиславович…простите, что беспокою, но это очень важно.

Почему-то сразу понял, что о ней пойдет речь. Нутром почуял, инстинктами звериными и тут же отложил ноутбук. Все, что касалось ее, даже самая нелепая мелочь его интересовала.

Он даже вел по ней дневник. Записывал ее привычки, вел учет ее родинкам, шрамам и царапинам. Ему нравилось конспектировать о ней все, как бешеному маньяку, который контролировал каждый ее шаг и дышал ею, как воздухом. Он знал, где ей нравится больше, когда он лижет, сбоку от вершинки клитора, где нравится больше, когда потирает его пальцем, с каким нажимом кусать ее сосок, и как глубоко проникать в нее пальцами, и с какой амплитудой доводить до исступления так, чтобы она проливалась оргазмами на его пальцы. Он изучил ее, как карту мира, и мог найти каждую выемку с безошибочной точностью, но в то же время она оставалась для него полной загадкой. Потому что он адски желал пробраться к ней в голову и под ее грудину. Но не знал и не умел как. Называя ее своей вещью, он безумно хотел быть любимым хозяином. Хозяином стал… а вот любимым мог только мечтать и ненавидеть ее за это. За свои несбыточные идиотские мечты. Как когда-то мечтал быть любимым своей матерью и так же презирал себя за это, потому что его никогда не любили.

Даже Людочка. Людочка любила только себя и эгоистично хотела заполучить то, что не смогла заполучить еще с самого детства, хотя и приложила к этому немало усилий.

Наверное, именно это и заставляло его иногда ощущать это удушливое чувство ненависти, ревности к Марине самого себя. За то, что стала важнее собственного эго, за то, что занимает слишком много мыслей… и никогда не станет им дорожить. Он ей, как человек, не нужен.

– Заходи и прикрой за собой дверь.

Кивнул, повернул ручку и проверил, что дверь закрыта.

– Это про нее. Про вашу гостью.

– Говори, не тяни. У меня мало времени, и оно ценное.

Нарочно не смотрит на него и всецело якобы увлечен компьютером, когда на самом деле на дисплее заставка.

– Она хочет, чтоб я помог ей сбежать.

Хлопок крышкой и подался вперед.

– Что?

– Она хочет, чтобы я помог ей сбежать от вас.

Если бы он сейчас сунул ему под ребро острие ножа, то было бы не так неожиданно и больно. Сука! Сбежать? После всего, что он для нее…после того, как, рискуя всем, привез ее в театр, после того, как чуть ли не каждый день к ней…Тварь.

– Хочет, значит исполним желание девушки.

Гройсман ухмыльнулся и поправил волосы.

– Думает, вы не знаете о том, что я вывожу продукты в синагогу, шантажирует меня этим и водителем, которого вы …

Поднял руку, не давая договорить. Требуя тишины, и тот беспрекословно подчиняется. Удар надо переварить, надо прийти в себя и начать снова дышать. Он верил, что ей с ним хорошо. Он делал все, чтобы угодить этой малолетней гадине…подставлялся и рисковал.

– Устроим ей побег. Поиграемся в кошки-мышки. Есть свой человек в Израиле?

– Есть.

– Сделаешь ей документы и вывезешь ее отсюда…. Через несколько недель у меня тайная встреча в Хедере, отдохну с ней на берегу моря после…Поиграемся. Обставишь все так, будто ее побег удался. Пусть поиграет девочка.

А у самого шариковая ручка сломалась в пальцах. Сбежать она решила. Он скорее отгрызет себе руку, чем позволит ей уйти от него. Там, в театре не вытерпел. Увидел ее, и все померкло. Один только взгляд, и больше ни о чем думать не смог. Рядом Люда с животом своим за руку цепляется и преданно в рот смотрит, а он туда…через весь зал. На нее. И глаз отвести не может. Понимает, что засекут, вычислят, заметят. Заставляет себя отвести взгляд, сдавить челюсти изо всех сил, смять их до хруста в висках и обратить взгляд на сцену. И не скинуть руку Людмилы, так раздражающую его, сводящую с ума своей назойливостью. Он вспомнил, и как она сообщила ему о беременности, и как забеременела тоже вспомнил.

Это была очередная истерика, она наглоталась таблеток после его игнора в течение месяца, когда он не входил в ее спальню. Это потом ему показали горсть выкинутых за окно седативных препаратов, а до этого нашли у нее пустые пачки и…саму Люду, спящую мертвым сном. Было промывание желудка, был врач…Она плакала и молила хотя бы об одном единственном дне, вернуть их пятницы. Он тогда взял ее. Из жалости, из чувства долга, из какой-то безысходной тоски…Она обещала принимать таблетки, а потом оказалось – уже около двух месяцев прекратила, чтобы не смешивать еще с какими-то лекарствами. Она была патологически помешана на болезнях и обследовалась каждый месяц на предмет разных заболеваний, и детей таскала.

Спустя три месяца Люда сообщила ему о беременности. Сообщила так, что их потом поздравляли все, кто только можно и нельзя, сообщила публично. Нарочно. Чтобы он не заставил ее сделать аборт, чтобы народ начал пристально следить вместе со СМИ и телевизионщиками, вместе с врагами и гребаной коалицией, готовой его сожрать за любой проступок. А скоро перевыборы. Сука…знала, что ему придется смириться. Примерно так же она провела его и с рождением второй дочери. Поставила перед фактом, и когда он сдавил ее руку, пропищала, что это случилось по воле Бога, и несмотря на внутриматочную спираль…Как потом оказалось – она ее сняла.

С тех пор он практически не наведывался в ее постель. Только после того, как какая-то тварь выследила, что он не ночует в ее спальне, и новость не просочилась к газетчикам, ему пришлось снова взобраться на нее и сделать вид, что у них все хорошо. Иначе ему обещали рассказать всем и каждому, что не спит с ней вот уже больше года.

Девочек Петр любил. Насколько вообще понимал значение этого слова. Ребенок, который и слова такого в детстве не слышал. Карина – старшая и Кристина – младшая. Мечта о сыне разбилась, едва Людмила сделала первое УЗИ со второй дочкой. А он им грезил. ОН до озверения хотел сына…либо вообще никого. Хотел продолжение себя и своей фамилии, хотел воспитать не так, как в свое время его самого.

– Я надеюсь, у тебя в животе мальчик, – сказал, когда узнал о третьей беременности, и больше не разговаривал с ней. До того самого концерта в театре.

Когда вернулся из гримерки, весь пропахший сексом, провинившийся, пропитанный соками своей девочки, шатающийся от эйфории, то увидел, как Людмила белеет и сползает на пол в притворном обмороке, прошептав:

– Ты опять…был с ней…

Да. Она всегда умудрялась пронюхать про его любовниц, она всегда находила тех, кто вопреки ужасу перед Петром все равно работали на нее и копали для нее информацию.

– Если…если я потеряю нашего сына из-за тебя, ты будешь виноват, и у тебя никогда не будет детей. Не будет сыновей. Ты…ты же не обрюхатишь шалашовку с вокзала…или где ты там ее подобрал.

Он даже не стал с ней говорить. Просто вышел из комнаты и прошел в свой кабинет. Новость о сыне обрадовала и даже сгладила мерзкое впечатление от слежки и от претензий, от фальшивого обморока и очередного шантажа. Будь он не там…будь он простым смертным, Людочка давно была бы вышвырнута к такой-то матери, он бы ей и с детьми видеться не дал. Они нужны ей лишь для того, чтобы держать его на коротком поводке.

А потом все разбилось вдребезги, потому что ему пришла смска от Гройсмана

«Ее продали арабам»

И начался Армагеддон.

*******

Гарика когда-то звали Григорием, и он рискнул нарушить договор с Гросей. Рассчитывал на покровительство Ассулина, на то, что его спрячут, как одного из самых основных поставщиков живого товара из бывших стран СНГ. Он мнил себя основным, он надеялся, что его жирный зад прикроют, и он выйдет сухим из воды, потому что, конечно же, не был в курсе, с кем именно имеет дело. Посчитал, что облапошить Гросю будет легкой задачей.

Когда Ассулин увидел фото Марины… а увидел он его случайно, то сразу предложил Гарику огромные деньги за девчонку. Маслянистые глаза влажно заблестели, и он начал потирать рука об руку.

– Давно не было такого годного товара…

Гарик забрал фото Марины и хотел спрятать в карман, но Ассулин отобрал ее.

– Это не товар. Знакомый попросил привезти девчонку для какого-то его покровителя. Хер пойми зачем, я и сам не понял, но мне то что. Он большие деньги отвалил.

– Что за знакомый?

– Да так, один. Когда-то вместе дела вертели. Оставь. У меня есть другие для тебя. Приедут на следующей неделе.

– Эту хочу. Себе…

– Себе?

– Пока себе. Встал на нее. Давно так не торкало. Кинуть своего знакомого можешь?

– Если потом дашь отсидеться и прикроешь мой зад – могу. Заодно поимею с обоих.

– Вот и кинь. Девку у тебя заберут по дороге из аэропорта. Сам поедешь в Зейтим, там у меня домик. Пересидишь пару недель, потом отправлю тебя в Эйлат, отдохнешь за мой счет.

Он рассказывал это на камеру, стоя на коленях в луже собственной крови. Рассказывал и периодически кашлял, и захлебывался собственной блевотиной. Его никогда не найдут. Для всех он будет считаться пропавшим без вести. На самом деле его тело, растворенное в серной кислоте, растечется среди нечистот на мусорной свалке под Бней-Браком.

Для того чтобы вычислить домик в Зейтим, Петру пришлось вначале выйти на своего человека в полиции, потом оплатить за то, чтобы его свели с перекупщиками. Заплатить столько, сколько не заплатит сам Ассулин. Заплатить столько, чтобы заглушить страх и надежду на будущие сделки с самым знаменитым сутенером в Израиле. Но это было только начало пути. От перекупщика к перекупщику, кого-то деньгами, кого-то грубой физической силой. Иногда приходилось светиться лично. С Даркаром из Моссада пришлось обговаривать всю сделку от и до. Лично. При личной встрече. Он. Глава государства. Сидел, как гребаный пацан, перед каким-то израильтянином и выворачивал наизнанку все свое нижнее белье…и здесь деньгами не откупиться, здесь будут совсем другие сделки и уступки. У него возникло ощущение, что его взяли за самые яйца в прямом смысле этого слова.

– Ты не можешь ради девки соглашаться на их условия.

Райский, министр обороны, его советник, правая рука и давний друг нервно теребил галстук и курил одну сигарету за другой.

– Я хочу ее вернуть. Понимаешь? Вернуть!

– Девка. Всего лишь девка. Я тебе тысячу таких найду.

– Не найдешь! Я хочу именно эту! И не лезь в это! Не твое дело! Встречу мне с Даркаром организуй. Время идет! ЕЕ вывезут из страны!

Кирилл Андреевич вышагивал по кабинету. Понимал, что в таком состоянии спорить с Петром бесполезно.

– Пять лет мы не соглашались на эти условия. Пять долбаных лет, Петя.

– Значит пришло время согласиться.

А самого от паники бросает в холодный пот, он им покрыт с ног до головы. Липким, омерзительным потом. И в голове часики тикают, а когда представляет, что с ней могут сделать, его трясет всего. Тронут, он устроит международный скандал, он перевернет к такой-то матери всю пустыню. Столько голов полетит… Райский тоже это понимал.

– Встречу немедленно. Если с ее головы хотя бы одна волосинка упадет, я разорву все договора к такой-то матери.

– Если вылетишь сейчас – через четыре часа он примет тебя в своей тайной резиденции. Но как ты все бросишь? А конференция? А договора с нефтяниками? Петя, пиз***ц, что ты творишь!

– Насрать…потом разберусь. Верну ее, и со всем разберемся.

– Ушам своим не верю… с каких пор, мать твою… ты Людку гнобишь, в черном теле держишь, а она жена тебе, мать твоих детей, а из-за этой ша…

– Заткнись! Ни слова больше! Если не хочешь стать рядовым Райским уже завтра!

– Даже так?

Встретились взглядами, и Райский первым отвел свой. Стало страшно…впервые за долгие годы службы стало страшно, что выполнит угрозу. Потому что глаза сверкают бешенством, как обезумел.

– Самолёт будет готов через пятнадцать минут.

– Вот с этого и надо было начинать.

Дорон Даркар сидел напротив него, сложив руки на столе, в пепельнице дымилась сигарета. Карие глаза смотрели с сочувствием, с эмпатией. Психолог хренов. Как будто он не знает, кто такой Даркар и чем он занимается. Как он и вашим, и нашим….а затем решает все в пользу своего государства. При иных обстоятельствах они бы никогда не пересеклись. Слишком ничтожен…этот посредник. Но сейчас он нужен Петру. Как воздух нужен, потому что без него Марину не выкупить и не вернуть.

– Нам подходят условия сделки. – Дорон не мог скрыть удовлетворения – поймал черта за бороду и не верил в свою удачу. – Я расскажу, как именно все будет происходить.

– Как все будет происходить? Они будут арестованы?

– Торги пройдут на корабле в нелегальном казино. Вначале оно отправится в нейтральные воды, и лишь потом начнутся торги. Насчет ареста: здесь замешана политика и государственные интересы. Многие клиенты являются важными лицами и политиками. Тем более в нейтральных водах наши законы не имеют своей силы.

– Тогда каким образом я могу рассчитывать на вашу поддержку?

– Вас сведут с Ассулином напрямую, и вы заключите сделку через моего человека.

– Значит, вы прекрасно осведомлены…

– Осведомлены, и у нас проводятся свои мероприятия и планы по поимке преступников…здесь так же замешана деятельность террористического характера и многое другое. Мы же сейчас ведем переговоры о том, как с наименьшими потерями вернуть девушку обратно.

– Продолжайте.

– Вас сведут с нужными людьми, вы озвучите сумму до торгов, и она будет зарезервирована для вас. Для остальных участников торги пройдут в виде фарса. Там уже находятся мои люди, Ассулину уже давно сказали о большом куше. Так что ее не тронут. Вы просто получите свой товар, а мы позаботимся о том, чтобы все прошло в лучшем виде.

– У меня два требования, и тогда наша сделка, можно сказать, состоится.

– Какие?

– Ассулин и Гарик.

В комнате стало тихо до потрескивания статики. В воздухе повисло облако дыма от сигареты моссадника. Они смотрели друг другу в глаза. Черные зрачки Даркара сузились, и он все же отвел взгляд.

– Гарик нам не нужен. Он мелкая сошка. Ассулин должен остаться, если не здоровым, то точно живым и с перспективами на старость…Но вы можете с ним пообщаться. Наши вмешиваться не будут.

– Отлично. Значит, будем считать, что наша сделка состоялась.

***

Ему нужно было ее увидеть и успокоиться. Просто один взгляд, и его перестанет колотить от этой наркотической зависимости. От одной мысли, что ЕЕ…ту, что всецело принадлежит ему, выставят на торги, начинало тошнить, и ярость слепила до невыносимости. Хотелось, чтобы этот корабль взлетел на воздух. И он мог это сделать. Были люди, которые и щепки не оставили бы от этого суденышка, но уговор с Даркаром слишком серьезен, чтобы его нарушить. Он мог смотреть на нее из своего номера в гостинице на закрытом сервере из своего вип кабинета. Как только камера включилась, Петр застонал и подался вперед. Впился обеими руками в монитор.

Перепуганная. Стоит вся бледная, дрожащая. Тяжело дышит. И он так же тяжело дышит вместе с ней. То ли от облегчения, то ли от яростного восторга. НАШЕЛ, МАТЬ ЕЕ! Он нашел эту суку, откопал в стоге сена … и отдал за нее так немеряно много, что самого тошнило от осознания – как же все-таки подсел на эту дрянь. На дрянь, которая его ненавидит настолько, что от одной мысли об этом его грудину раздирает на части. ЕЕ записка. Вначале он хотел порвать ее и вышвырнуть, а потом оставил себе и перечитывал. Как мазохист, он глотал каждое слово и подпитывался мрачной яростью.

«Да, ты прав, я себя продала, а ты купил. Но я больше не буду твоей вещью. Я выбираю свободу. И… знаешь, я даже не буду скучать по тебе. Ведь ты был для меня всего лишь кошельком, как я для тебя – дыркой… Прощай, Айсберг»

Ну и как тебе твоя свобода, маленькая идиотка? Надо было оставить тебя на расправу, чтоб ты стала не только моей, а общей дыркой. И да, я твой сраный кошелек, который не вытерпел, не смог тобой поделиться, а я купил тебя снова! И теперь ты моя с потрохами!

– Заберу, б***ь такую, и удушу, раздеру собственными руками, я же тебя закопаю…

Но все это потом. Вначале ощутить ее рядом, вначале просто понять, что все позади и она с ним. На ту сумму, которую он озвучил…он даже не хотел думать об этой проклятой сумме, а еще понимал, что мог дать и больше. Несоразмерно больше за мелкую сучку из задрипанного Мухосранска.

Когда Петр покинул Израиль вместе с Мариной, Ассулина нашли закопанным по самые уши в песок в пустыне Негев. Именно так закапывали скопцов в свое время, чтобы рана после оскопления зажила. Ассулин остался жить…он даже может продолжить свою карьеру, но никогда не забудет, как его член и сморщенную мошонку жрали собаки у него на глазах.