Глава 7

Хотелось ли мне, чтоб меня нашли? Не знаю. Наверное, тогда еще нет. Я хотела быть спрятанной им и находиться рядом. Я все еще надеялась найти его во тьме. Наивное упрямство, которое каждый раз разбивается о гранит его цинизма и ненависти.

(с) Ульяна Соболева. Паутина

Когда я открыла глаза, то самым первым увидела его лицо, склонившееся ко мне. С диким воплем я попыталась в это лицо вцепиться ногтями, но мои руки заломили за спину.

Только в меня вселился демон, в меня вселилась адская злость, и я вырвалась из железных объятий. Мои силы удесятерились и, кажется, я сейчас была способна на что угодно. Мне впервые в жизни хотелось убивать. Я бросалась на него, как бешеная кошка, норовя впиться в глаза, в лицо, несколько раз полоснула по шее, вырываясь.

– Сволочь! Ненавижу! Я тебя ненавижу!

Била его и орала, просто громко и беспрерывно орала, а он лишь защищался, хватал меня в охапку и пытался удержать. Со мной творилось нечто невообразимое, еще никогда меня не разрывало от такой дьявольской ярости, как сейчас. Наверное, если бы у меня в руках был пистолет, я бы смогла выстрелить прямо в это черное сердце.

– Ты….ты наврал мне… заставил делать эти ужасные венки…заставил считать, что они мертвые, тыыы….ты чудовище, монстр.

– Обвиняешь меня в том, что я их не убил?

Спрашивает и смеется, а я буквально в миллиметре от его скулы полосую воздух, он держит мои руки и не дает ободрать себя до мяса. А мне так хочется, мне безумно хочется сделать ему больно и увидеть эту боль хоть на мгновение.

– Нет…нет! За то, что солгал мне….за то, что я думала…за то, что ты…ненавижууу! Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу!

– За то, что я оказался не таким жутким, как ты себе представляла! Разрушил твои иллюзии…Это ведь не я их убил, а ты. Ты красочно представила себе, как я это делаю…заметь, это были лишь твои фантазии, в твоем воспалённом сознании! Ты приписала мне то, что сама хотела видеть!

– Нет! За то, что ты вообще существуешь! – и мне удалось впиться ему в щеку, выматерился, схватил за волосы и дал пощёчину в ответ, и в этот раз он сильно заломил мне руки и с яростью бешено тряхнул. Вся на адреналине, я даже не ощутила боль от оплеухи. Я рвалась вперед, чтобы сцепиться с ним. Наверное, со стороны это выглядело забавно: такая мелкая собачонка пытается покалечить самого льва, но мне было все равно. Я не могла успокоиться, меня всю трясло.

– Тебе придется терпеть мое существование и мириться с ним. Сучка! – тронул щеку, и на его пальцах остались следы крови. И меня от вида этой крови трясло еще сильнее. Мне хотелось ее попробовать на вкус, хотелось ощутить его мясо зубами и причинить ему боль.

– Интересно, на таких, как ты, устраивают покушения? Может быть, тебя пристрелят? Я бы с радостью посмотрела, как ты умираешь! Поставила на замедление и любовалась на повторе!

Выпалила ему прямо в лицо, а он сморщился, как от пытки, и сдавил меня с такой силой, что потемнело в глазах.

– Я мог бы за это посадить тебя лет на пятнадцать! Ты вообще понимаешь, что и кому говоришь?

– Понимаю…мужику говорю, который меня трахает! Так посади. На тридцать! Пожизненно! Чтоб только не видеть тебя!

– Мужику? Президенту! Твоему хозяину! Ты забыла, что я тебя купил и притом два раза! Больше, чем купил….ты даже не представляешь, сколько ты мне стоила! – и пальцами волосы мои мнет, не тянет, но и не нежен. Он их буквально трет в своих сжатых кулаках. – Я слишком дорого за тебя заплатил! Посажу, когда осточертеешь! Или убью!

– Заставишь своих псов пристрелить меня?

– Нет…сам, лично.

– Ммммм, – замычала и толкнула изо всех сил обеими руками.

А он вдруг схватил меня за затылок и, чуть приподняв в воздух, притянул к себе.

– Ведьма! – осматривая мое лицо, мои глаза, мои всклокоченные волосы, и я все же вижу три царапины у него на щеке и злорадно ухмыляюсь. Пусть видят. Пусть замазывает гримом, и когда поедет к своей жене, пусть думает, как оправдаться. – Соскучилась по мне?

– Неееет! – яростно ему в губы, а сама трясусь от того, что понимаю, как сильно он меня сейчас обнимает, как жмет к своей груди и восторженно смотрит в мое лицо. Он рад и не скрывает этого, и эта радость передается мне лихорадкой, за которую я себя ненавижу, но он уже заразил, уже поддел меня на ржавый крюк непроходящей зависимости.

– А имя мое на стене зачем царапала?

Я перестала дергаться и замерла…Он там был? В той комнате, где меня держали? Там, где я отчаянно молилась и хотела выжить, где всеми силами призывала его? Искал меня…лично…это ведь не может быть правдой? Не слишком ли унизительно для него?

– От ненависти?

– От ненависти.

Мои губы в миллиметре от его губ, но вместо поцелуя я вцепилась в его губу зубами и прокусила. Отшвырнул меня, как тряпку, так, что покатилась по полу, и зажал рот рукой.

– Сука! Ты что творишь?!

– Ты…заставил меня плести венки…ты…ты манипулировал мной. Мне хочется, чтобы ты…сдох!

Наотмашь по второй щеке так, что и я ощутила у себя во рту кровь. А потом обеими руками за горло и губами в мои губы. Во рту привкус железа и соли, во рту его бешеный и злой язык, сплетается с моим, и мне хорошо…Мне адски, до безумия хорошо. Щеку печет, во рту рана от зубов, а я дико целую его и кайфую от привкуса нашей крови у себя в горле. Искал…видел, шел по моим следам.

А еще потому, что сейчас он человек…он не айсберг, он не морозит меня льдом. Он настоящий. Мы с ним настоящие. Мои пальцы теребят пуговицы на его рубашке, дергают ремень его штанов. Он не помогает мне, а только смотрит в мои глаза своими темно-синими безднами мрака.

Приподнимает меня за талию, подхватывая под колени, сдвигая в сторону трусики, и одним безжалостным толчком заполняет собой. Даааа. Я хотела именно этого. Мне было нужно ощутить в себе его, а себя на нем, в нем. Я не представляла, насколько он сильный, не представляла, что вот так тоже можно заниматься сексом. Совершенно одетые, посреди комнаты, я в его руках, как тряпичная кукла, и он насаживает меня на себя, пронизывая своей плотью до обалденно-сводящей с ума невозможно блаженной боли. Как будто меня обжигает изнутри, как будто мои лёгкие разрываются, а стенки влагалища сдавливают его член и дрожат под мощными ударами мужской плоти.

– Мокрая, всегда голодная шлюха! – хрипло выдыхает мне в лицо и кусает сосок через ткань платья. – Всегда хочешь! Всегда течешь!

И член поршнем входит все сильнее и сильнее. Безжалостными ударами, пробивая меня, как насквозь. Ослепленная оргазмом, впиваюсь в его плечи, выгибаясь назад. Жалобно всхлипываю, судорожно выстанывая последние сокращения удовольствия.

– Хочешь меня…моя Марина! Моя дрянь! Ты ведь – маленькая похотливая дрянь…МОЯ! Ты это понимаешь? Ты только моя!

Его пальцы проникают в мой широко открытый рот и совершают в нем такие же сильные толчки, как и член. И под мои сосущие движения он кончает, силой сдавив мои бедра.

***

В эту ночь не уехал, остался со мной. Наверное, ощутил, что мне это необходимо…хотя он слишком эгоистичен для этого. Скорее всего, остаться захотел именно сам. Он спит, а я нет. Я смотрю в темноту, ощущая его руку у себя на плече, а под щекой гладкую и горячую кожу. Впервые лежу вот так, на нем. Мне не спится, а в голове пульсируют его слова о том, что я хочу только его, всегда хочу, и я понимаю, что это правда. Я его всегда до безумия хочу. Он разорвал мой внутренний мир, мои представления о любви, о жизни. Он заставил меня желать нежелаемого, хотеть того, чего хотеть неправильно.

Только он не понимает и никогда не поймет одного. Я не просто его хочу. Я его люблю. Моя внутренняя ужасная сущность принимает его таким, какой он есть, и жаждет находиться рядом, обманывает себя болезненными иллюзиями и даже мечтает о счастье.

Я проснулась от того, что мое тело что-то приятно щекотало, открыла глаза и увидела, как Пётр водит по моему плечу ключами с тяжелым черным брелоком.

– Ты умеешь водить машину?

Отрицательно спросонья качаю головой.

– Придется научиться или смотреть на свой подарок со стороны.

Я должна была на них злиться, ненавидеть их. Особенно Гройсмана, но после того, что я пережила, после того ужаса там в лесу со всеми этими могилами и венками мне хотелось обнять их вместе с Эллен и крепко сжать. Нет ничего ценнее человеческой жизни, ничего ценнее понимания, что человек дышит, ходит, смеется, а потом вдруг его просто больше нет. Когда не стало моей мамы, я долго не могла понять, как такое может быть? Ведь только вот…несколько дней назад она жарила мне картошку на кухне, пела колыбельную. Мы просто болтали и смеялись. Только несколько дней назад она сидела на своем любимом стуле и вязала салфетку для кухни…а потом не прошло и полугода, на эту кухню вошла другая хозяйка и выкинула все, что делала мама своими руками. Она выкинула, а я ползала по мусорке, рыдала и собирала мамины вещи в пакет. И винила себя…винила, что могла на нее злиться, что мало с ней разговаривала, что мало ее любила и почти никогда не говорила ей об этом.

Самое страшное – это испытывать чувство вины и ответственность за чью-то жизнь, а точнее, за чью-то смерть. Наверное, не останься они в живых, я бы не пережила. Они снились бы мне по ночам, и я не смогла бы нормально и спокойно жить. И ему… я бы вряд ли ему это простила.

Мой подарок ждал меня под окнами. Блестящий, с повязанным огромным серебристым бантом ярко-красный Берседенс. У меня затрепетало сердце. Никогда в жизни мне никто не дарил ничего настолько дорого и вряд ли подарит. Мне вообще не верилось, что этот автомобиль может быть моим…но он был мой. Сбоку на передней дверце красивой серебристой краской было выведено мое имя.

– Именной подарок, подойди и обрежь ленточку.

Вручил мне ножницы, а я еле удержала их в руке. Это ведь не может быть правдой. У меня не может быть настолько дорогого подарка.

– Документы в бардачке. Она записана на твое имя. Властвуй. Сегодня будем укрощать твою лошадку. И…я жду твоего «спасибо», маленькая ведьма.

Это были дни затишья, это были еще одни счастливые дни в моей жизни. Айсберг пробыл со мной больше чем неделю. Он приезжал и оставался на ночь, а днем…днем мы могли валяться в постели или играть в теннис, или он учил меня водить МОЮ машину. Мы выезжали за город в окружении его охраны и ехали по проселочной дороге. Я, вцепившись в руль, с выпученными глазами, и он рядом со мной веселый, такой необычайно простой и расслабленный. В эти секунды мне не верилось, что он тот, кем являлся на самом деле. Что его боится столько людей, что одно его имя внушает трепет и даже ужас. Вот именно этот человек решает проблемы мирового масштаба. Его невозможно увидеть вживую большинству населения нашей страны… и именно он сейчас сидит рядом со мной, по-хозяйски положив руку мне на колено.

– Ты сейчас руль сломаешь, Марина, – берет меня за кисть и гладит по костяшкам пальцев, расслабляя мою руку, – это машина, а не лопата. Здесь не нужна сила. Представь, что она живая. Давай погладь руль, поговори с ней мысленно.

– Почему с ней? У меня это он!

Возразила я и усмехнулась, кусая нижнюю губу и поворачивая руль вправо.

– Берседенс. Он. А не она. И я в него влюблена. Он же настоящий красавец.

– Значит, ты сидишь верхом на нем…

Наклонился ко мне, и его горячее дыхание обожгло мне шею.

– Тогда будь сексуальной и податливой, а не сильной…а еще не вынуждай отобрать твой подарок.

– Почему?

Я искренне удивилась и даже крутнула руль не в ту сторону, и Петр схватился за него, выравнивая машину.

– Потому что сексуальной и податливой ты можешь быть только со мной.

И провел языком возле мочки моего уха, слегка прикусил кожу под ним, вызывая приятную дрожь во всем теле. Я пыталась искренне подавить всплеск нежности, зарождавшийся внизу живота и желание сказать ему, что люблю его…

– Ты ревнуешь меня к машине?

Спросила насмешливо, с задором, довольно улыбаясь.

– Не льсти себе насчет ревности… – тихим рыком и выкручивая руль правее, – для того чтобы ревновать, нужно что-либо значить. Я просто не люблю делиться тем, что принадлежит мне.

«ЧТО принадлежит», я для него просто «что». Ничего не меняется и никогда не изменится. И все его чертовые подарки мне совершенно не нужны. Потому что я и есть основной гребаный подарок, который он подарил себе.

Выпрямилась и невольно сжала пальцами руль сильнее, глядя впереди себя и чувствуя, как начинает больно покалывать под ребрами слева.

– Я хочу, чтобы у меня появилось немного свободы.

Рука на моем колене сжала его чуть сильнее, он явно напрягся.

– Что ты подразумеваешь под словом «свобода»?

– Хочу ходить на вечеринки, в клубы, хочу поступить учиться в университет, хочу съездить к себе домой…

– Слишком много хочу, не находишь?

– Я человек…пусть даже ты и называешь меня своей вещью. Я взаперти целыми днями. Как в клетке.

– Ты этого сама хотела.

– Я – человек, понимаешь? Человек! И я не многие! Я – это я!

– Нет…ты не человек. Ты моя собственность. Никогда не забывай об этом!

И во мне мгновенно вскипела ярость, захотелось разбить его проклятый подарок, я силой вдавила педаль газа, и машина понеслась вперед.

– Тормози!

– Нет! Не буду! Я – человек, ясно тебе? И не надо в меня играть, как в куклу. Украшать, покупать аксессуарчики, машинки….к черту!

– Тормози у обочины, давай поворачивай руль и жми на тормоз.

– Нет!

Схватить меня сейчас за руль означало вылететь на обочину и разбиться. Охрана неслась следом за нами, но ничего сделать они не могли. И в голове мелькнула ужасная мысль – вылететь к черту с моста с ним вдвоем. Доказать, что я не трусливая и дрожащая тварь, а человек с желаниями, с эмоциями, с душой. Сделать ему не просто больно, а адски больно и по-настоящему. Пусть завтра все газеты пестреют заголовками, что любовница президента убила их обои. Пусть обо мне узнают даже таким чудовищным образом, и тогда он навеки останется моим.

– Марина…прекрати истерику и жми на тормоз. Все. Попсиховала и хватит.

Упрямо глядя вперед, несусь к мосту на полной скорости.

– Чокнутая сучка!

– У тебя плохой вкус на личные вещи!

– Остановись, мать твою!

– Считай, что я сломалась и не подчиняюсь твоим приказам!

Сдавил мою кисть до адской боли.

– Хорошо. Хорошо, бл***ь, клуб и поездка домой.

– Универ!

– Дистанционка!

– Заочка!

– Хорошо! Тормози!

– Пообещай!

– Обещаю! Тормози, я сказал! Немедленно!

Теперь бы знать, как остановить этого дьявола подо мной.

– Как? Он взбесился!

– Плавно отпускай педаль, плавно и сворачивай медленно в сторону.

Он помог мне припарковать машину, и нас тут же окружили еще три автомобиля. Схватил за волосы и больно притянул меня к себе.

– Еще одна подобная выходка, и я оторву тебе голову.

– Она могла отлететь прямо сейчас. Все, как вы желаете, мистер президент!

– Я сегодня подыхать не планировал, тем более в твоей компании.

Впился в меня бешеным взглядом, а я в него таким же сумасшедшим.

– Когда я поеду домой?! Сама! Без тебя!

– Вали прямо сегодня!

Потом притянул к себе еще ближе, пальцы больно дергают пряди волос, и мне очень хочется заплакать, а сердце буквально выскакивает из груди, а еще становится страшно, что на какие-то доли секунд я реально хотела нас убить. И не потому что…не потому что разозлилась на него, а потому что это был бы единственный способ навсегда быть с ним вместе, и никто бы нас больше никогда не разлучил.

– Покушение на жизнь президента, как думаешь сколько бы тебе дали?

– Сколько?

Тяжело дыша и глядя на его сочные губы совсем рядом от своего лица. Они так манят, они такие сочные, такие бесстыжие. Этот рот сегодня ночью сжирал меня и высасывал из меня оргазмы в прямом смысле этого слова.

– Я бы отменил мораторий на смертную казнь…для тебя лично.

– Так отмени.

– Я подумаю над этим! – и повел пальцем по моей скуле, по моим губам, – Трахнул бы тебя прямо здесь, так эти смотрят!

– Отправь их к такой-то матери! – выдыхаю ему в рот, обхватывая голову обеими руками и притягивая еще ближе к себе. Какие невероятные у него глаза вблизи, как дико они горят синим свечением, как хочется потонуть в его шторме, захлебнуться в них и никогда не выныривать на поверхность. У него зазвонил сотовый. Тот самый, который звонит достаточно редко и означает только одно – это его личный, на него звонит семья или кто-то невероятно важный.

Отпрянул от моего рта и потянулся за аппаратом, не отпуская мой взгляд…