Все разрушено

Последние дни перед базаром пролетают как один сплошной, яркий, ароматный вихрь. Мы кружимся в нем с Кото и Нинеей, словно на карусели, да и Танука с Нико проводят в нектарнике почти каждый вечер, помогая с делами. За день до базара мы получаем от Рехо ящики с бутылками. Они кажутся мне идеальными — из толстостенного темного стекла, с удобным замком, они как будто говорят «во мне точно что-то вкусное».

Посомневавшись, решаю брать Льдинку с собой, без постоянного источника льда я рискую повторить прошлое фиаско. Чтобы ему было комфортно путешествовать, подготавливаю специальный домик — большой керамический горшок, наполненный прохладной влажной глиной и мхом. Остается лишь встать на рассвете, залить в бутылки минералку прямо из трубы, засыпать сверху лед, покрепче закрыть и мчаться на базар.

Вечер накануне мы проводим все вместе на веранде. Дегустируем пробные партии лимонадов — с мятой, розмарином, кизилом — и строим планы. Воздух густой и теплый, пахнет цитрусами и травами. Нико подливает нам напитки, его смех звучит глубже и звонче всех. Он ловит мой взгляд и подмигивает, и по моей спине бегут знакомые, сладкие мурашки.

— При такой жаре ты распродашь все в первый же час, — уверенно заявляет он, откидываясь на спинку стула. Его рука нечаянно касается моей под столом, и я чувствую, как по коже пробегает разряд.

— Остается только встать пораньше, — вздыхаю я. Единственное, что мне отравляет жизнь в этой идиллии — необходимость ранних подъемов. Стоило ли перебираться в другой мир, чтобы опять вставать чуть свет?

— Я мог бы остаться, — негромко говорит Нико, и в его глазах вспыхивает та самая искорка, от которой у меня перехватывает дыхание. — Помочь утром.

Чувствую, как заливаюсь краской, глядя как Кото фыркает, а Нинея смущенно опускает глаза.

— Нет уж, — стараюсь сказать твердо, хотя сердце колотится где-то в горле. — Ты проводи, пожалуйста, Тануку. Как она одна пойдет в темноте так далеко, да еще через овраг?

Нико вздыхает с преувеличенной скорбью, но встает и подает Тануке руку.

— Как прикажете, хозяйка нектарника. До завтра!

Засыпаю я счастливая, обнимая подушку и прислушиваясь к мерному бульканью воды за окном. Она обещает мне успех. Обещает будущее.

Утро начинается с тишины. Почему не слышно воды в трубе? Я встаю, на ощупь натягиваю платье и выскакиваю на крыльцо, чтобы открыть запор, удерживающий воду. Но когда поворачиваю ручку, ничего не происходит. Ни привычного шипения, ни упругой, сверкающей струи. Только медленно, словно нехотя, скатывается одна-единственная капля и падает в пыль.

Сердце уходит в пятки. Бегу вдоль бамбукового желоба, сердце колотится, в висках стучит: «Нет-нет-нет-нет». Но мольба не помогает… Там, где водопровод пересекает овраг и дорогу, возвышаясь на шестах, зияет дыра. Не просто сломаны трубы — разворочены опоры, бамбук разнесен в щепки, будто через него проносится неистовая, злая сила. И даже если бы Нико успел привезти новые трубы, опоры так быстро все равно не восстановить.

Бездумно, в последней надежде, я бегу домой, вскакиваю на Жара и скачу к источнику. Может, можно успеть наносить воды? Но тропа, еще вчера проходимая, теперь завалена камнями и ломанными ветками. Конь с трудом пробирается между ними.

Возвращаюсь домой, разбитая, опустошенная. Во дворе уже ждут Кото и Нинея с сияющими, готовыми к труду лицами. Одновременно подъезжает и Нико, насвистывая какую-то веселую мелодию.

— Ну что, начинаем разливать? — кричит он, спрыгивая с Вихря.

Просто качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Слезы подступают к горлу, горькие и беспомощные. Я готова все отменить, запереться в доме и не выходить никогда. Осипшим от запрятанных слез голосом рассказываю про опоры, про разбитые в щепки трубы, про заваленную тропу к источнику.

— Ничего страшного! — решительно заявляет Нинея, обнимая меня за плечи. — Будем наливать колодезную воду!

— Да! — подхватывает Кото. — С твоими сиропами и нашим льдом она будет лучше любой газировки!

Их вера заразительна. Друзья не дают мне утонуть в отчаянии. Заливаем в бутылки колодезную воду, засыпаем лед и погружаем все на телегу.

Базар встречает нас привычным гомоном, запахами специй, жареного мяса и пыли. На меня косятся и перешептываются, наверняка, вспоминая прошлый провал. Чувствую, как чужие взгляды кандалами оплетают руки и ноги, не дают нормально двигаться и я словно стреноженный конь топчусь на месте. Стыдно признаться даже самой себе, но я боюсь стать у прилавка. Боюсь, что стоит мне предложить кому-то наш лимонад, как в ответ услышу какую-то гадость. Хотя вообще люди в Гарсте добрые, но сейчас мне все видится в мрачных красках.

Но тут на сцену выходит мой маленький спаситель. Льдинка, важно вылезает из горшка, тут же привлекая внимание детворы. Всем своим видом, он словно говорит: «Это я еще не старался!». Облизнувшись, как это умеют только ящерицы, Льдинка залихватски выстреливает крошечные, идеальные льдинки прямо в руки собравшимся вокруг детям. Он рисует на бутылках с сиропом ажурные, мгновенно проступающие морозные узоры. Создает в воздухе хрупкие, переливающиеся снежинки, которые тают, едва коснувшись ладоней. Люди смеются, улыбаются… И покупают лимонады!

Кото уже не успевает бегать к колодцу за водой. Нинея, краснея и улыбаясь, перемешивает в большом кувшине сироп со льдом и водой, разливая по стаканам. Ко мне выстраивается очередь. Ко мне! Даже примар Артан Борри, пробует гранатовый лимонад, хмыкает одобрительно и заказывает сразу дюжину бутылок «для совета». Товар расходится так быстро, что уже к полудню у нас не остается ни капли сиропа, а пояс оттягивает увесистый кошель с монетами.

Кото и Нинея уходят грузить пустые ящики на телегу, а я убираю в павильоне, сметая крошки и вытирая пролитые капли. Мы сняли его на весь день, но не сидеть же тут без дела, когда уже все продано. Зато раньше будем дома.

— Поздравляю с успехом, Люба, — голос Фила звучит прямо у меня за спиной, и от неожиданности я вздрагиваю. — Говорят, вы произвели фурор. Да еще и эта колючая вода из источника. Остроумно.

— Спасибо, — отвечаю я, не оборачиваясь, продолжая вытирать стол. — Но воды из источника не было. Водопровод сломался.

— Ах, да? — в его голосе звучит нотка сожаления. — Какая досада. Хотя строить такую хрупкую конструкцию в самом начале суховеев — странная идея. Ребенку было бы ясно, что ее опрокинет первым же ветром.

— Он был крепкий! — резко оборачиваюсь я. — Надежный! Его кто-то сломал специально!

Фил делает удивленное лицо, но его глаза остаются холодными и спокойными.

— Специально? Нет, дорогая моя, вы, как новичок, просто не знаете, на что способны наши ветра. Но тот, кто строил вам это, не мог не знать. — Он делает паузу, будто размышляя. — Кстати, кто это был? Не вы же сами.

— Нико, — выпаливаю я, еще кипя от возмущения.

— А… Нико, — он произносит это имя с такой ядовитой, сладковатой интонацией, что у меня холодеет внутри. — Почему-то я не удивлен. Что ж, когда вы наконец поймете, что он из себя представляет, дайте знать. Я построю вам нормальный водопровод. Каменный, как в Гелионе. Да, не за один день, но и простоит он… подольше.

Он поворачивается и уходит, растворяясь в толпе. А я остаюсь стоять, чувствуя, как его слова, словно острые осколки, впиваются в самое сердце. Льдинка, сидящий на прилавке, недовольно фыркает и пускает тонкую струйку воды Филу вслед. Она застывает в воздухе, превращаясь в крошечную, сверкающую сосульку, и разбивается о камни мостовой. Но лду подозрений, который он сеет во мне, растаять не так-то просто.

Обратная дорога проходит, как в тумане. Кото и Нинея болтают, делятся впечатлениями, радуются заработку, возвращенной репутации. Я киваю, но их слова доносятся до меня будто сквозь толстое стекло. Слова Фила упали тяжелыми камнями мне на сердце. Конечно, я не верю, что Нико мог задумать и сделать что-то плохое, что за ерунда! Но почему-то на душе все равно гадко и муторно.

Мы разгружаем телегу, ребята, прощаясь, бегут по своим делам. Я остаюсь одна во дворе, смотря на пустые ящики и чувствуя себя опустошенной. Успех не приносит радости, только горький осадок.

— Ну что? Как все прошло? Я слышал, ты произвела фурор! Все только и говорят о твоих лимонадах!

Я поднимаю на него глаза. Нико. Счастливый, но почему-то сейчас его радость для меня, как насмешка. Все, что копилось во мне — усталость, разочарование, ядовитые слова Фила — вырывается наружу с разрушительной силой.

— Прошел отлично! — бросаю я, и мой голос звучит холодно и зло. — Несмотря на твои старания!

Нико отшатывается, как от удара. Его улыбка гаснет, и я чувствую какую-то физическую боль от этого, но остановиться не могу.

— Что ты имеешь в виду, Люба?

— А то, что твой «крепкий и надежный» водопровод, который «простоит до заморозков», — передразниваю я его собственные слова, — не простоял и недели! Его разнесло первым же ветром!

Нико бледнеет. В глазах мелькает непонимание, а потом — вспышка гнева.

— Ветер? Это был не ветер! Я проверял опоры! Кто-то специально их подпилил.

— Кому это нужно? — фыркаю я, уже сама не понимая, зачем затеваю этот спор, но не в силах остановиться. — Тебе, что ли? Чтобы потом прийти и предложить свою помощь?

Он смотрит на меня несколько секунд, и в его взгляде боль и разочарование, такие глубокие, что мне становится страшно.

— Всего несколько дней назад ты сама была уверена, что кто-то хочет навредить тебе, — тихо говорит он. — А теперь тебе проще поверить в то, что я неумеха или хочу тебе зла? Ну, хорошо. Я не буду тебе мешать.

Он разворачивается и уходит. Не бежит, не скачет на Вихре. Просто идет прочь, и его прямая спина кажется мне самым укоризненным зрелищем в мире.

Я остаюсь сидеть на ступеньках террасы, опустошенная, подавленная. Сумерки медленно затягивают двор в свое мягкое, прохладное покрывало. Где-то стрекочут цикады. Из дома доносится довольное урчание саламандр, наверное, налопавшихся остатками сиропа.

Но меня не радуют ни деньги в кошельке, ни успех, ни возвращенное доброе имя. Только горький, едкий вкус собственной глупости и несправедливости на языке. И тихая, настойчивая мысль: что же я натворила?