Виноградная лоза лорда Таррико

Ночь тянется бесконечно, как смола, черная и липкая. Ворочаюсь, пинаю скомканное одеяло ногами, ищу прохладное место на простыне и не нахожу. Воздух в спальне спертый, густой и пахнет пылью.

Каждое слово, брошенное Нико, каждое мое обвинение, отзывается в тишине моих мыслей оглушительным грохотом. Я чувствую себя так, будто на меня нашло какое-то наваждение, злое и дурное, что вывернуло мою душу наизнанку и заставило сказать то, чего я не думала. Теперь, в этой гнетущей темноте, все так очевидно. Кто-то подпилил опоры. Да, даже если бы это был ветер — какая разница? Гораздо важнее, что я обидела Нико. Была несправедлива. Предала его доверие своим глупым, ядовитым недоверием.

Нервы звенят во мне, как натянутая струна. Сон не идет. Зажигаю свечу, и ее колеблющийся свет отбрасывает на стены пляшущие тени, которые кажутся насмешливыми рожами. Чтобы хоть как-то отвлечься, беру книгу, которую дал мне Вахо. Кожаный переплет старый, потрепанный, пахнет пылью и временем.

Открываю в первом попавшемся месте и перелистываю страницы. Всего в Иргуине почитают шесть богов, но в Сидарке, где расположен Гарст, выделяют двоих — Первоматерь и Праотца. Их храмы рассыпаны по карте белыми и черными точками. А вот и Гарст, наше озеро и горы. Надо же, один из храмов прямо в горе, наверное, там, в темноте и тишине, и жила раньше матушка София. Может, мне тоже стоит забраться в какую-нибудь пещеру? Чтобы никто не видел моего позора.

Слова расплываются перед глазами. Мысли, как назойливые мухи, снова и снова возвращаются к злосчастному разговору. И Нико. К его глазам, полным боли и разочарования. К его рукам на моей талии. К его смеху. К тому, как он смотрел на меня на сеновале. Захлопываю книгу и откладываю ее в сторону, я все равно не могу думать ни о чем, кроме собственной глупости.

Так, замерев между минутой и вечностью, я доживаю до рассвета. Первые лучи солнца пробиваются в щели ставней, ложатся на пол пыльными золотыми полосами. Не могу больше сидеть дома, нужно его найти. Извиниться, объяснить. Упасть на колени, если придется, только бы он не смотрел на меня, как вчера.

Жар стоит во дворе, лениво жуя сено. Фыркает при моем приближении, будто чувствует мое смятение. Глаза у него умные, спокойные.

— Вези меня к нему, — шепчу, прижимаясь щекой к его теплой, бархатистой шее. — Ты же знаешь дорогу.

Поездка кажется одновременно мгновенной и бесконечно долгой. Я почти не вижу дороги, пропускаю все красоты мимо сознания. Только бы скорее.

На винограднике уже кипит работа. Раннее утро — единственное спасение от палящего зноя, и люди этим пользуются. Мужчины с загорелыми, блестящими от пота спинами подрезают лозы, подвязывают их к опорам. Воздух густой, сладкий, пьянящий, пахнет виноградным листом и нагретой землей. Я спешиваюсь, подхожу к ближайшему работнику.

— Извините… Нико здесь?

Мужчина вытирает лоб тыльной стороной руки, смотрит на меня с легким удивлением.

— Хозяина? Дома, — он указывает большим ножом для подрезки куда-то вверх по холму. — Там.

Киваю, благодарю и снова вскарабкиваюсь на Жара. Сердце колотится где-то в горле. Совсем скоро я его увижу.

Дом Нико небольшой, но изящный, сложенный из теплого желтоватого камня, с увитой виноградом террасой и аккуратным садиком. Калитка не заперта. Захожу во двор, и меня обдает волной аромата роз и лаванды.

Во дворе копошится пожилой мужчина с седой щетиной и серыми глазами. Он что-то копает у куста.

— Здравствуйте, — голос мой звучит сипло и неуверенно. — Я ищу Нико. Хозяина дома.

Мужчина поднимает на меня взгляд, прикладывает руку к уху.

— Кого-кого?

— Нико! — повторяю я громче. — Этари!

Он широко улыбается и показывает пальцем куда-то дальше, за дом, на самую вершину холма. Туда, где виднеются остроконечные крыши и башни какого-то более крупного строения.

У меня в груди шевелится что-то холодное и тяжелое. Какое-то предчувствие.

— Он пошел к лорду Таррико? — спрашиваю я.

Старик оживляется, кивает, тычет пальцем в небо.

— Таррико! Таррико! — бормочет он с гордостью, будто это он сам и есть.

— Спасибо вам! — кричу я старику и спешу к Жару.

Подъезжаю к замку. Он не такой огромный и мрачный, как замок Гатри, а скорее старинный, и гораздо больше похож на местные дома. Кто это там у ворот? Нико? И Вихрь с ним.

Мне безумно страшно, вдруг Нико прогонит, вдруг не захочет говорить, но тянуть и ждать еще страшнее. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с бешеной силой. Спешиваюсь, делаю шаг, готовая крикнуть его имя и бежать навстречу.

Но из тени ворот кто-то появляется. Присматриваюсь, и понимаю, что это Мчари. Почти рефлекторно отскакиваю назад, в густую тень высоких кипарисов, выстроившихся вдоль дороги. Сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно на весь холм. Прижимаюсь спиной к шершавой коре дерева, чувствуя, как пахнет хвоя и смола. Вот сейчас прилипну и останусь пока не умру, так и буду висеть тут немым укором. Боги, ну о чем я думаю…

Они о чем-то говорят. Не слышно слов, только низкий, спокойный голос Нико и мелодичный, как звоночек, Мчари. В какой-то момент Мчари поворачивает голову в мою сторону, и мне кажется, что ее взгляд скользит по моему лицу. Вжимаюсь в дерево, но она не видит меня.

А потом она обнимает Нико, кладет голову на грудь, прижимается и замирает. И он, он тоже обнимает ее за плечи. У меня перехватывает дыхание, в глазах темнеет.

Нико отходит, вскакивает на Вихря и уезжает. Я остаюсь стоять, оцепеневшая, пригвожденная к месту. Медленно перевожу взгляд на ворота. И вижу герб, тот самый, с виноградом. Только теперь я понимаю, что это не столб. Это стилизованная буква «Т». Таррико.

Из оцепенения меня выводит голос. Бодрый и счастливый до отвращения.

— О, ты здесь? Кажется, Люба? Ну что, купила бутылки?

Прятаться дальше просто глупо, и я выхожу из-за дерева. Ноги ватные, подкашиваются. Мчари вся светится изнутри довольством и счастьем, так что меня начинает подташнивать. Это совсем не та ледяная горделивая особа, что я видела раньше, видимо, любовь способна растопить даже такую.

— Что ты тут делаешь? — срывается у меня неуместный вопрос. Но она отвечает.

— Приехала к моему жениху, Таррико, это его замок. Но он только что уехал.

Каждое слово, как нож под ребро. Острое, жгучее.

— На Вихре? — выдавливаю я.

— Да, на Вихре. Вы ведь знакомы? Он не из тех, кто любит светские рауты, куда проще его найти на винограднике.

Она улыбается, и мне хочется зарычать, броситься на нее, исцарапать это самодовольное лицо. Хотя, черт возьми, в чем она виновата? В голове все рушится, но из осколков складывается пазл. Нежелание Нико говорить о прошлом. Его деньги. Его влияние. Печать. Все! Он врал, врал с самого начала. С первой встречи, когда меня занесло в этот чертов мир, а он довез меня домой на Вихре. Играл в простого нектародела. А я, дура, велась на его улыбки, на его шутки, на его «искренность».

— Мне кажется, я знаю, о ком ты говоришь, — говорю я, и язык будто деревянный. — Но мне он представился как Нико.

— Да, это он. Упрямец, одинаково не любит и родовой замок, и родовое имя. Ну да ничего, уверена, что после свадьбы он забудет и про виноградники, и про прочие глупости.

После свадьбы. Эти слова добивают меня окончательно.

— И скоро свадьба? — слышу я свой голос, глухой и безжизненный, будто из глубокого колодца.

— На праздник урожая, говорят, в эти дни самые счастливые браки. Сказать тебе честно, — она кокетливо вздыхает, и меня передергивает от омерзения, — не так давно у нас была небольшая размолвка, но теперь все в прошлом. И я мечтаю поскорее закончить со всеми формальностями.

У них была размолвка. Когда? Когда он целовал меня? Когда приходил ко мне с бамбуковыми трубами и смеялся на сеновале? Когда говорил, что соскучился? Когда хотел остаться у меня ночевать? Господи, я такая наивная.

— Рада за вас, — говорю я каменным голосом. Поворачиваюсь к Жару. Мне нужно уйти прямо сейчас, пока я не расплакалась у нее на глазах.

— Так зачем ты приходила? — в вопросе звучит легкая, снисходительная насмешка.

— Уже неважно.

Вскакиваю в седло, дергаю поводья. Жар фыркает, удивленный такой резкостью, но послушно разворачивается и переходит на рысь. Я не смотрю на дорогу, слезы заливают глаза. Даю коню волю, и он несется вниз с холма к дороге. Мне все равно. Пусть несется, пусть споткнется, пусть я упаду и переломаю себе все. Будет только лучше. Не нужно будет чувствовать эту невыносимую боль в груди, будто кто-то взял и вырвал мое сердце, а на его место положил раскаленный, колючий камень.

Сухой, горячий ветер бьет в лицо. Он высушивает слезы, оставляя на коже стянутые, соленые дорожки. Постепенно бешенная скачка переходит в усталую рысь, а потом и в шаг. Немного прихожу в себя, рыдания сменяются глухими, прерывистыми всхлипами. Я понимаю, что умный Жар сам привез меня почти к самым границам моего сада. Мы рядом с землями Патра.

Вижу вдалеке тех же работников. Спускаюсь на землю, ноги предательски подкашиваются. Подхожу к одному из них.

— Отдайте… отдайте Жара хозяину. Скажите, что я больше не нуждаюсь в его услугах.

Мужчина смотрит на мое заплаканное лицо, хочет что-то спросить, но я уже отворачиваюсь и бреду прочь. Каждый шаг дается с трудом. Солнце палит немилосердно, но меня знобит.

Не помню, как добираюсь домой. Запираю дверь на щеколду, будто от самой себя. Кото и Нинея уже здесь, их радостные, удивленные лица вызывают у меня лишь новую волну тоски.

— Давайте устроим сегодня выходной, — говорю я, не глядя. Голос хриплый, чужой. — И завтра. Идите домой.

Они переглядываются, что-то говорят, но я уже поворачиваюсь и иду в спальню. Падаю на кровать, не раздеваясь. Сворачиваюсь калачиком, подтягиваю колени к подбородку. Утыкаюсь лицом в подушку. Она пахнет лавандой, как у дома Нико. Таррико.

Он врал. Все это время он врал. И про имя. И про титул. И про невесту. А я, такая умная, такая независимая, повелась на красивую улыбку и сильные руки. Как последняя дурочка. Фил… Фил пытался меня предупредить. Я его отшивала, думала, он просто хочет опорочить соперника. А оказывается, он говорил мне правду.

От этой мысли боль становится совсем невыносимой. Она горит в груди, как тот самый огненный кристалл, что сжег мой сироп. Сжигает все изнутри, оставляя только пепел и пустоту. Но сутки без сна дают о себе знать, и я проваливаюсь в черную, беспросветную яму. Мне не снятся сны, просто обрывки ощущений: его руки, его смех, ее счастливое лицо, печать с буквой «Т». Все смешивается в кошмарный вихрь.

Я не замечаю, как за окном поднимается ветер. Не слышу, как он завывает в разбитых окнах старого завода, срывает с деревьев недозрелые плоды. Не вижу, как испуганные саламандры жмутся у моей постели, словно чувствуя, как та боль, что разрывает меня изнутри, отравляет и наш общий дом. Сад, что только начал оживать, снова замирает, задерживает дыхание. И по его дорожкам, сбивая листву и ломая хрупкие ветки, гуляет холодный, злой ветер.