Семена будущего урожая

Воздух в кухне прохладный и прозрачный, пахнет ночной свежестью и едва уловимым дымком от остывшего камина. Я стою босиком на прохладном, полированном деревянном полу, упираясь ладонями в широкий подоконник. За стеклом, залитый первыми алыми лучами, высится Рагнахорн. Солнце цепляется за ледяные пики, и они вспыхивают ослепительным золотом, будто гора носит драгоценную корону. Кладу руку на низ живота, где под сердцем уже теплится новая, крошечная жизнь, пока незаметная глазу, но уже изменившая для меня всё.

Сзади раздается тихие шаркающие шаги. Теплые, сильные руки обвивают мою талию, Нико зарывается лицом в мои распущенные волосы и мягко целует затылок.

— Уже не спишь? Мысленно правишь своей лимонадной империей? — его утренний голос низкий, хриплый от сна. — Вчера слышал, как торговцы из Гелиона хвалились, что достали твои лимонады для Златодвора. Уверен, императрица будет от них в восторге.

Я откидываюсь назад, чувствуя под затылком твердое, надежное плечо. Из окна открывается вид на наш сад, залитый утренним светом. Ветви гнутся под тяжестью налившихся плодов.

— Меня гораздо больше радует, что мои лимонады теперь подают в замке Гатри его настоящим владельцам, — поворачиваю голову и целую его в уголок губ. — А я просто любуюсь восходом. Смотри, как ледники вызолотило. А сад? Он просто завален плодами. Думаю, стоит собрать несколько ящиков получше и отправить матушке Софии. Кстати, надо спросить у Салли, может, кто-то из детенышей захочет попутешествовать, а то они просили одну огненную саламандру, говорят, очень уж зимой холодно.

— Да и сейчас уже по ночам прохладно, — Нико наклоняется, легко подхватывает меня и сажает на широкий подоконник. Холод от окна просачивается сквозь тонкую ткань сорочки. Он садится на корточки и щекочет мои босые ступни. Я взвизгиваю и отшатываюсь смеясь. — А ты опять без носков! Гела же тебя связала прекрасные теплые носки, ну что я должен бегать за тобой и натягивать их силой?

— Не люблю носки! В них ноги не дышат! — упрямо трясу головой, пытаясь вырваться.

— А ты попробуй дышать не ногами! — он смеется, и его смех такой заразительный и жизнерадостный, что я не могу не рассмеяться ему в ответ.

В конце концов, он все-таки находит спрятанные под креслом грубые, но невероятно теплые шерстяные носки с традиционным геометрическим узором и с торжествующим видом натягивает их мне на замерзшие пальцы. Тепло разливается по ногам, и я с облегчением вздыхаю. Вообще, он прав, пол по утрам уже совсем холодный, даже не заметила, как ноги замерзли, пока я готовила завтрак.

Едва мы садимся за стол, где уже дымятся чашки с кофе и лежат золотистые лепешки с зеленью, которые я только испекла, как во двор с шумом и гамом ввалилась целая процессия. Танука, сияющая, как всегда, с плетеной корзиной, полной помидоров и баклажанов. Кела с Вахо, который несет огромный глиняный кувшин, наверное, с молоком или мацони.

Воздух мгновенно наполняется смехом и перекрывающими друг друга голосами. Льдинка и компания подросших саламандрят, разбуженные гвалтом, высыпают из-под террасы и, конечно, не могут не поучаствовать в общем переполохе. Я уже почти перестала вздрагивать каждый раз, когда над головой пролетает снежок или в воздухе взрывается очередной залп. Вообще, я даже не могу представить себе дом без Салли и ее малышей.

Завтрак превращается в шумный, веселый пир. И в самом его разгаре я кладу ложку и обвожу всех взглядом. Никогда не знала, как правильно сообщать о таких вещих, и когда, поэтому решаю ничего не выдумывать.

— У нас будет ребенок, — говорю я просто.

На секунду воцаряется тишина, а потом поднимается такой гвалт восторга, что, кажется, с гор посыплется снег и прекрасные золотые ледники уронят свои сияющие короны. Танука визжит и бросается меня обнимать, Кела счастливо улыбается, и даже обычно сдержанный Вахо украдкой вытирает глаза.

Гела, не говоря ни слова, медленно поднимается, подходит ко мне и кладет свою старческую, исчерченную морщинами, но все еще сильную руку мне на живот. Ее прикосновение теплое и почти невесомое.

— Новый побег для вашего сада, — говорит она торжественно.

— Если волшебная сила плодородия Любы распространяется не только на сад, к нашей старости тут будет бегать целая орава малышей, — с редкой для него ухмылкой шутит Вахо, и Кела одобрительно хлопает его по плечу.

Позже, когда страсти немного утихают, Танука присаживается на ступеньку рядом с моим креслом.

— Я так за тебя рада! И… немного завидую, — признается она, глядя куда-то в сторону сада. — Ты нашла и дело, и любовь, и место. А моя жизнь — ферма да виноградник.

Кладу руку на ее плечо, чувствуя под пальцами тонкую шерсть ее платья.

— Ты найдешь. Главное — не бояться пробовать. Помнишь, с чего все началось? С одной маленькой шалости.

Танука поворачивает ко мне задумчивое лицо, и в ее глазах блестит знакомая озорная искорка.

— Может, и мне какую-нибудь сигиллу подменить?.. Шучу! Почти.

После ухода гостей мы с Нико идем прогуляться. Густой и сладкий воздух звенит от жужжания пчел, снующих между цветущими травами. Теперь между старым нектарником и поместьем Таррико проложена вымощенная гладким камнем дорога. Не доходя до старого дома Нико, мы сворачиваем к источнику. Над ним раскинулся зеленым шатром кизил. Тот самый. Рядом бьет источник, заключенный в аккуратный каменный круг, а над ним стоит ажурная беседка, увитая виноградом и клематисом.

Мы садимся на прохладную скамью, и я прижимаюсь к плечу Нико, слушая привычный, умиротворяющий плеск воды.

— Я иногда думаю… а что бы было, если бы Танука не подменила сигилл? — тихо спрашиваю я, глядя на переливающуюся на солнце воду.

Нико обнимает меня крепче, и его губы касаются моих волос.

— К нам бы приехал сердитый маг с бородой до пояса, пытался оживить сад заклинаниями и ворчал на весь мир. А я бы сел на Вихря и умчался далеко-далеко, пока не нашел тебя, — без тени сомнения отвечает он. — Потому что иначе я бы так и не узнал, каково это — дышать полной грудью и любить в полную силу.

Он кладет свою большую, сильную руку поверх моей на моем животе.

— Мы бы не узнали.

* * *

Сумерки опускаются на Ветрогорье мягко, как бархатный полог. Небо на западе пылает багрянцем и золотом, а на востоке уже зажигаются первые, самые смелые звезды. Мы сидим на широких ступенях нашего дома, прижавшись друг к другу. Внизу в долине, зажигаются крошечные огоньки Гарста, будто кто-то рассыпал по бархату ночи пригоршню золотых бусинок. У наших ног, словно верные собаки, устраиваются саламандры. Салли пофыркивает, излучая ровное, спокойное тепло, а Льдинка, свернувшись синим клубком, дремлет посапывая.

И тут я чувствую... Оно едва уловимо, похоже на трепет крыла бабочки — легкое, крошечное шевеление внутри. Замираю, перестав дышать. Потом медленно, очень медленно беру руку Нико. Он вопросительно смотрит на меня, но я не говорю ни слова, лишь прижимаю его ладонь к тому месту, где теперь бьется уже два сердца.

Он все понимает. Без слов. Его пальцы дрожат, а в глазах, отражающих закат, вспыхивает такой яркий, такой безграничный свет, что у меня перехватывает дыхание.

Я больше не Любовь Соколова, пришедшая из другого мира. Я — Люба из Ветрогорья. И мой мир — здесь. В шепоте листьев, в сладости лимонада, в силе рук Нико и в тихом биении маленького сердца. Я пустила здесь корни, и мое древо жизни только начинает расти.