16. «Софиты жгут»

Катя

В глаза светит обжигающие лучи софитов, которые жгут. Пусть не до реально заметных, уродливых волдырей, но это только снаружи. Внутри у меня все в бурлящий пупырышек, как будто кто-то упаковал органы в специальную бумагу. Ее еще лопать прикольно, антистресс такой. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Смешно.

Только это не та смешная пленка, нет. Каждое прикосновение болит...

Я когда-то безумно любила этот свет, честно. Мне кажется, с самого детства, и раньше я не совсем понимала, почему меня так жестко тащило в сторону сцены. Талант? Это еще не гарант того, что ты свяжешь свою жизнь с каким-то ремеслом. Даже если талант действительно есть, а у меня он есть. Меня спокойно могло потянуть в другие дали — рисование, например? Согласитесь, чем не даль. Привлекательная. Я хотела бы уметь рисовать. Мне кажется, это завораживает, но… я рисую откровенно гадко, а пою — великолепно. Вполне возможно, к сожалению.

Я о своем ремесле, поглотившем меня с головой, раньше так никогда не думала. Я его любила, я считала его даром, ведь...Так мама сказала…

И вот где кроется это. Причина, по которой моей мечтой всегда была и будет сцена: маленькая зарисовка из детства, после которой все было уже решено.

Мне, наверно, лет пять. Мама отвела меня в музыкальную школу, заметив этот самый талант. Она хотела развивать его, и она мной очень гордилась, а через полгода… я была такой мелкой, что многое не помню, но тот вечер прочно врезался в память. Иногда светом и теплом, может быть, даже жаром. А иногда… стеклом собственной тоски и боли.

Через полгода после начала занятий у нас был какой-то глупый, детский концерт. Мне дали мою первую сольную партию, и я помню, что вообще не волновалась. Все казалось естественным и очень правильным, а потом, спев все с, разумеется, ошибками, я немного потускнела. Сама поняла, что налажала, и жестко себя корила за это, ведь отнеслась несерьезно.

А я отнеслась! Очень несерьезно.

Но возле сцены меня встречала моя мамочка. Она взяла камеру у соседей, снимала меня, а когда я подошла, она плакала. Все шептала мне, обнимая крепко-крепко, что я — ее чудо, и как же сильно она мной гордится…

Господи…

Сейчас меня пронзает насквозь, ведь я впервые выхожу на сцену так, словно иду на каторгу. И впервые, когда думаю о маме, изо всех сил пытаюсь отгородиться от ее светлого образа в моей глупой голове.

Потому что не хочу! Только не сейчас и не здесь! Не марать ее память… этой грязью.

Мам, если ты меня сейчас видишь с неба… пожалуйста, отвернись.

— Давай пой уже! Сучка!

На сцену летит что-то тяжелое и стеклянное. Оно разбивается поодаль от меня, но на достаточном расстоянии, чтобы меня напугать — и я пугаюсь.

Черт возьми, я безумно напугана и не знаю, что мне делать. Не знаю! Все плохо. Все резко стало очень-очень плохо… и никакой там экспоненты не было. Рухнуло просто.

И неоткуда ждать помощи. Он тоже не придет. Я не жду и не надеюсь.

Дьявол меня больше не спасет — Дьявол во мне разочаровался.

Из-за меня…

Как неожиданно, да? Когда ты жалеешь, что Дьявол тебя не спасет...

Три (или четыре? Может быть, даже пять) дня назад

Иногда мне бывает сложно привыкнуть к тому, как он медленно касается меня. Как плавно раздевает, как долго смотрит, и что не спешит!

Он никогда не спешит…

Я тихо усмехаюсь про себя. Невольно вспоминается ночь, когда, по словам Кирилла, именно так и должны были начаться… наши отношения.

Поцелуями мы не ограничились. Разумеется. Они быстро перешли на новый уровень, а я себя сдерживать не люблю. Смысла в этом больше не было все равно — мы уже переспали, что мне? Честь свою беречь? Для чего? Непонятно.

Я быстро расстегнула рубашку, так же быстро стянула с него футболку, а потом сразу же полезла в штаны, на что получила… вы не поверите, наверно.

Смешок.

Короткий. Но бесячий.

Резко отстранившись и заглянув ему в глаза, прошипела:

— Сейчас не время смеяться, хорошо?

— Ух, — парировал он, — Какая властная.

— Надеюсь, ты не начнешь строить из себя непонятного кого?

— Не начну.

Однако руки мои все равно остались в плену его пальцев. Дернув головой, я поинтересовалась:

— Держать меня тогда необязательно.

А Кирилл вдруг неожиданно прищурился:

— Ты снова стесняешься?

— Что?

— На крыше. Ты сказала, что стесняешься. Опять? Приступ «построй-из-себя-непонятно-кого»?

Я задумалась. Стеснялась ли я его в тот момент? Если честно, немного да. Мы занимались сексом в темноте. В основном. Он меня пока не видел, и да, это давило. Но… стало меньше. Отрезало добрую половину этим непростым разговором.

— Ну… немного осталось. А что?

— Ты поэтому так спешишь?

Вот тут я словила уже реальный шок. Медленно отстранившись, тупо хлопала глазами, а потом с губ сорвалось, наверно, глуповатое, но какое есть, признание:

— Я… по-другому не умею.

Кирилл вскинул брови, из-за чего мне тут же стало не по себе.

— Чего?!

— Я хочу целовать тебя. Смотреть на тебя…

— Зачем? — растерянно.

— Зачем?

Он тоже потерялся. Я медленно отстранилась, продолжая пристально за ним смотреть, а потом получила удар. Неприятный. Кирилл начал ржать. И нет кокетливо и хрипло, как принято. Он ржал в голос. Сволочь такая.

По спине поползли гадкие, отвратительные мурашки. А в глазах встали слезы. Не было сил даже взвиться! Ударить его! Прошипеть что-то гадкое! Я просто сидела и смотрела на него, покрываясь липкой испариной.

Когда Кирилл закончился свою экзекуцию, он посмотрел на меня и тихо цыкнул:

— Господи, куда полез твой придурок?

Тишина. Он слегка коснулся моей щеки, а в следующее мгновение резко подхватил на руки и понес куда-то вглубь квартиры.

Я хрипло прошептала:

— Что ты творишь, пусти…

Сопротивления были слабыми. Мне стало слишком обидно, чтобы оно было активным. А Кирилл приблизился и прошептал на ушко:

— Учить тебя надо, как получать настоящее удовольствие.

Таков был вердикт, и он остается таковым до сих пор. Кирилл исправно учит меня… своему удовольствию. Прямо как сейчас.

Еще пять минут назад я попыталась сбежать из его постели. Уже утро, надо в душ и за работу — сейчас я описываю его личную коллекцию старых изданий на втором этаже в библиотеке. Он хочет передать их Фонду Даны, но… уроки тоже пропускать нельзя.

Особенно с утра.

Хотя… он и вечерние любит. И дневные. Кажется, он вообще слишком любит… обучаться и обучать. Так сказать.

Я тихо усмехаюсь, который перерастает в тихий, сбитый стон.

Вот так это и происходит — всегда. Никакие шуточки про строгого босса тоже не помогли. Он вернул мне свою. Кажется, что-то о том, как отлично он умеет договариваться с плохими боссами.

Да я и не очень-то старалась. Избежать.

Похоже, я немного помешалась на нем.

А кто бы не помешался?

Кирилл в постели — это отдельный вид искусства, ведь каждое его движение — это и есть искусство. Я наблюдаю из-под опущенных ресниц, как медленно он ведет по моему телу губами, как он смотрит.

Боже…

От этого взгляда действительно можно сойти с ума. В нем густая тьма, похоть, дикое возбуждение, дикая страсть, дикое… помешательство. Гарантирую, только он умеет так смотреть… и так двигаться.

Как черная, грациозная пантера.

А ты вся уже в его власти — бежать тупо некуда! И пусть в животном мире жертва мечтает сбежать, в нашем, человеческом (или демоническом?) я не хочу. Ни за что на свете!

Кирилл обладает тем, что кто-то сходу назвал диким обаянием, харизмой, а я просто: магнетизмом.

Он завораживает.

Когда его губы доходят до низа живота, он плавно обхватывает мои бедра, а через мгновение касается кончиком языка клитора. Тот пульсирует дикой болью, и господи! Всего одно касание! Почти невесомое, так похожее на легкое дуновение воздуха, ты уже — все.

Я выгибаюсь в спине и издаю громкий стон. Голову ведет. Жар расходится по телу волнами, и я абсолютно ничего не соображаю. Скребусь ногтями о свои ладони, умоляю.

Еще.

Бедра непроизвольно двигаются ближе. Еще ближе. Еще. Я кусаю губу до крови, и, кажется, готова взорваться! Просто взорваться! От этой пытки…

— Господи!

Но тут Бога нет, и мы оба это знаем. Кирилл тихо усмехается, а я страшусь, что это означает одно: пытка. Он будет истязать меня, мучить, не давать то, что так отчаянно желает мое тело и, наверно, все мое существо, но нет.

Я уже поняла. Три недели проведя в его постели. Безвылазно. Три недели! Которые я почти что прожила с ним — хотя какой «почти что»?! Очень смело и кокетливо. Я приезжала домой, исключительно чтобы сменить одежду! И то. Уже неделю не делаю даже этого, потому что мы ездили в магазин, где он купил мне другую, — Кирилл из тех мужчин, которых невозможно прогнозировать. Он непредсказуемый, как ураган.

Возможно, он и есть ураган.

Мой гребаный Дьявол…

Резко подавшись вперед, Кирилл впивается в изнывающую плоть губами и резко наращивает скорость языка. Он делает это так точно, так метко, что уже через минуту я ору до боли в связках. Меня трусит. Буквально! А на глазах слезы…

Я слышу его тихий смех отдаленно. В голове вата. Вес его тела не смущает — тянет. Он ложится сверху, чуть приподнимает мою ногу, и горячее дыхание разбивается о кожу вместе с наглым шепотом:

— С добрым утром. Катерина…

***

Это так похоже на обычную жизнь.

Мы завтракаем вместе. Я в его рубашке, волосы небрежно завязаны в хвост. Смеемся. Над какой-то абсолютной глупостью! И хоть Кирилл просил не подкармливать Люмоса, я втихую даю ему немного ежевики под столом. Прочитала в интернете, им можно. Только чуть-чуть.

— Ты опять это делаешь, — не поднимая глаз, ворчит он.

Улыбаюсь, а сама заглядываю под стол, где на моих коленях покоится огромная, мохнатая башка с ярко-голубыми глазищами.

Мой друг.

Теперь, кстати, он тоже мой. Ходит за мной хвостиком, если я остаюсь одна. Если есть Кирилл, то Люмос теряется — забавно, кстати. За кем идти?! Куда бежать?! И сразу видно, что мне снова не соврали. По собаке это читается.

Кирилл никого не водит к себе. Я первая.

— Извини, — шепчу тихо, почесывая между больших ушей, — Немного можно, я прочитала. И мне же надо его околдовать.

— Ты его уже околдовала.

Поднимаю глаза. Кирилл отложил в сторону свой планшет и теперь смотрит на меня. С огнем и безумие.

Опять побежали мурашки…

— Я постараюсь приехать побыстрее.

— Верю, — издаю смешок.

Он улыбается шире. Огонь горит сильнее. А потом звучит тихое признание:

— Не хочу уезжать…

Я кладу руку на его и чуть ее сжимаю.

— Я буду здесь, когда ты вернешься…

Сейчас

К сожалению, это была неправда. Я соврала. Невольно, но соврала, и, возможно, даже за такую глупую ложь, меня и постигла эта кара.

Нет, точно за нее.

Я никогда не узнаю, что было бы, останься я тогда в его квартире. Займись я делами, а не непонятно, сука, чем! Зачем?! Зачем же ты это сделала...

Глупо...так глупо...и больно. Прямо там. Под ребрами...

Пузыри лопаются — жжет.

Хочется поднять ладонь и закрыться от обжигающего света софитов, но руки прилипли к телу. Они держат неприлично короткую юбку, которую даже юбкой назвать тяжело — это просто гребаный пояс!

По ягодицам проходится холодный ветер. Скорее всего, кондиционеры.

Глупо в такой момент думать об этом. Я знаю. Но я думаю. О чем угодно, лишь бы не про маму, которая, надеюсь, отвернулась и не смотрит на меня сейчас.

И потом не будет.

Сцена — еще не конец. Я крупно вляпалась, и мне хочется рыдать. Единственное, что заставляет меня держать — это необходимость в обороне.

Не имею права!

Просто не могу… не прощу себя, если хотя бы одна слезинка упадет с моих глаз. Ни за что. Никогда. Может быть, после этого выступления, я вообще покончу с собой. Как-нибудь. В гримерке заметила острый угол — и лучше так подохнуть, чем все то, что мне предстоит…

Судя по обещаниям, многое.

Нет, не думай об этом…

Как я жалею. Я безумно жалею, что зашла в его кабинет тем прекрасным утром. Что нашла то… что не должна была находить. А потом все так завертелось…

Я понять не успела, как причудливый замок из пушистых облачков прямо над Городом-Героем… рухнул.

И я в аду.

Я в аду! Там, где не спрятаться. Откуда не сбежать. И помощи тоже ждать не приходится… потому что это совсем другой ад. Здесь воздух липкий, здесь изнутри тебя жжет, и здесь бесконечно больно, но главное другое. Тут правит абсолютной другой Дьявол, и ни намека на Воланда. Только правда. Вот какой он на самом деле...жестокий.

— Катя, ты начинаешь меня раздражать, — звучит тихий голос-предупреждение, — Поверь. Тебе лучше этого не делать. Я решаю, как закончится сегодняшняя ночь. Будешь ты ходить, сможешь ли говорить… все это в моих руках. Ты — моя собственность!

Он резко переходит на крик, а я не удержала самоконтроль — втягиваю голову в плечи и, кажется, не могу дышать. Тупые слезы катятся из глаз, как гребаные, сорванные краны! Уродство! Но я не могу остановить их. Физически.

Твою мать...

Да… все так меняется, не успеешь даже глазом моргнуть и вот. Спустившись со сцены, я не встречу там маму, которая будет плакать от распирающей ее гордости и любви. Мне никто не скажет, что я чудо. Никто не даст понять, будто я что-то значу.

Там только мразь. И я его собственность…

Интересно, если бы Кирилл услышал эту историю, он все еще считал бы себя всеобъемлющим злом? И что с этим миром не так, если кому-то хочется оказаться не в сияющей зале столпов общества, а… во тьме рядом с Дьяволом?..

— Сука! Пой! — оглушающий крик, от которого я снова вздрагиваю, — Пой, или я тебе нос сломаю! Тварь!

Ну вот и все. Пожалуй, все.

Может быть, так это и должно было зафиналиться…

У меня нет другого выбора. Я действительно марионетка и буквально чувствую, как к рукам привязаны тонкие лески, а сверху за них дергает кукловод.

И все кажется бредом. И все кажется пустым…