15. «Прошлым сотканы мы»
Катя
На роль адской гончей Люмос действительно не подходит совсем. Видели бы вы, как он встречал нас. Ну как? Нас — звучит весьма амбициозно, потому что в действительности он встречал только Кирилла. Притом, это на самом деле так и было.
Казалось, что весь его мир сосредоточился на одном его родном, любимом хозяине. Хаски лаяла, выла, прыгала, вертела попкой, как на самых умилительных видео в интернете, лизалась. Кирилл пытался его угомонить — все зря. Бессмысленно. Собакен настолько сосредоточился на своем одном источнике радости и жизни. На всем своем мире…
Это сразу видно.
Так могут смотреть, наверно, только абсолютно преданные, влюбленные до последней своей запятой звери. И сразу понятно, что он здесь — король. Не напуган, не забит. Чувствуют себя безумно свободно и легко, так что у меня вновь закрались сомнения по поводу всего сказанного Кириллом о себе. Жестокие и циничные люди не могут вызывать у животных такой реакции. Так просто не бывает! Они ведь все чувствуют. Все-все…
Люмос безумно любит своего хозяина. Видно, что он к нему привязан полностью, не боится, наоборот! Не может от него оторваться. И так кстати в голову приходит еще одна мысль: собаки часто очень похожи на своих хозяев. Если не всегда…
А теперь вот.
Мы сидим на диване. Пока они ласкались, Кирилл объяснил мне, как попасть в душ, и пообещал свежие вещи, так что я, собственно, в них и тусуюсь. В его рубашке и длинных спортивных брюках. Мягких и теплых. Люмос рядом. Точнее, на нем. Лежит, уложив массивную голову сверху. Мне бы хотелось сказать, что он воспылал ко мне любовью с первого взгляда, однако… это не так. Вроде бы спит, а стоит мне пошевелиться — зырк! И глаз свой ярко-голубой открывает и контролирует.
Защищает…
Я тихо усмехаюсь своим мыслям, потом смотрю в стакан. Кирилл сделал нам коктейль — какой? Без понятия. Что-то цитрусовое, сладкое. Пьянящее…
— Что?
Слегка мотаю головой.
— Да нет, ничего. Так… мысли вслух.
— Ты ему нравишься.
— Да ты что? — чуть кривлюсь, потом снова бросаю взгляд на, казалось бы, собаку в любовной коме.
Но! Это, очевидно, не так.
Стоит мне пошевелиться — как и говорила, — Люмос тут же поднимает уши и открывает глаз. Издаю смешок и, как дура, решаю пойти чуть дальше, касаюсь руки Кирилла.
Все!
Сорвался.
Тут же поднял голову и зарычал.
— Люк, ты обалдел?! — шипит Кир, а я вовсю уже хохочу и киваю.
— Да, да. Нравлюсь. Как же…
— Прости, он…
— Ничего страшного, все понятно. Давай, рассказывай.
Улыбка на его губах тут же пропадает. Я тихо цыкаю, поворачиваюсь к нему лицом и киваю.
— Да, да, да. Плохая Катя. Увы, твой чудный песик меня не убедил. Я тебя не испугалась, его не испугаюсь и… в общем-то, слушаю. Начинай. Опусти меня на самый низ своей… — дергаю пальчиками и причудливо протягиваю, — Пу-у-угающей бездны.
Кирилл шутки не оценил. Я тоже, если честно.
Чуть жмурюсь и шепчу.
— Черт, прости. Что-то меня… твой коктейль немного подкатил в сторону неприемлемого черного юмора. Все.
Фух!
Выдыхаю, киваю и смотрю ему в глаза.
— Я готова слушать. Пожалуйста, начинай.
Немного помедлив, Кирилл усмехается, но… да, я пошутила не совсем в рамках дозволенного, понятное дело, зато его немного расслабила. Это видно. Тьма из глаз ушла, уступив место уже знакомой мне печали…
— Хорошо. Тот разговор случился за полгода до официального приема в честь десятилетия Вавилона, но за месяц…
Кирилл
Около шести лет назад
— …знаю, таким джентльмены не делятся, но все же спрошу.
Сема разрывает странную, непривычную тишину своими словами. Почему она странная? Да потому что я, хоть убей, не помню ее давления. Тогда, в прошлом.
Мы могли часами сидеть в отцовском гараже, где он хранил старую пятерку, которая давно уже не ездила. Помнится, он как-то пережрал со своим другом (и по совместительству моим крестным) его самогонки и стукнулся о дерево. Сам вышел сухим из воды — мать потом орала благим матом, что лучше бы его прибило, чем это все! Конечно! Теперь тачку чинить, а это деньги. Которых, как бы, и нет. А ему работать!
Отец тогда подрабатывал. Гонял из местного «города» (если это можно так назвать) до нашего села в самой жопе этой великой страны. Он доставлял продукты в единственный наш магазинчик, который назывался, по смешному громко — Луч! Чего только луч? Непонятно. Надежды, полагаю.
Так вот. Мы в том гараже всю свою молодость провели. Прямо на капоте этой самой пятерки, которую, разумеется, никто не починил. Она так и осталась там стоять. Возможно, до сих пор, но это не точно. Мои родители давно переехали из нашего села… в другое село. Поближе к цивилизации. Мать хотела в город, в высшее общество, но я ей отказал. За это, кстати, навсегда останусь предателем. Как мне кажется — а может… из-за того, что отказался купить ей бриллиантовое колье? Не уверен точно, и это сейчас неважно.
Все-таки о гараже. Хотя, что о нем, да? Все просто изменилось. Там мы никогда не молчали, а если все-таки затыкались, тишина никогда не давила. Сейчас вот давит.
Мы сидим в одной из ВИП-комнат, в ВИП-клубе, среди ВИП-персон. Элита, мать его! А мне душно и тяжко на душе, ведь чего-то того… настоящего упорно не хватает.
Делаю глоток из своего стакана. Знаю, о чем Сема будет говорить. Знаю…
Бросаю на него взгляд. Он нервно трет ладони о свои джинсы, потом, чтобы это скрыть, издает смешок.
— Сколько у тебя? — слишком быстро поясняет, — Я про спор.
Внезапно меня это дико злит. Дико просто! Опять этот тупой спор, опять это Вавилон! Бабки, сука! Бабки! Я помню, как отец сказал мне единственную адекватную вещь в своей жизни, хотя я ее тогда таковой и не счел, конечно же. Теперь медленно, но верно, начинаю считать иначе, и это прискорбно. Он сказал:
— Осторожно, Кирюха. Не зря говорят, что бизнес с друзьями и родственниками мутить нельзя. Одни тебе на шею сядут… да и вторые тоже сядут. Бабки всех ссорят, а обязательства свои исполнять… могут и переходить.
Я отмахнулся, как сейчас помню. Что этот старый понимает?! Откуда ему вообще знать что-то про бабки, если он всю жизнь ничего больше пятнадцати тысяч за раз в руках и не держал?! Но сейчас…
Сука, старый… ты не можешь же быть правым!
— Ты нервничаешь.
Констатирую факт — провоцирую. Сема издает еще один смешок, потом откидывается на спинку дивана и фыркает.
— Не льсти себе.
Отрицаешь, но я вижу. Ты нервничаешь. И мне это не нравится. Откуда это бешеное желание выиграть?! Откуда это взялось?! Когда мы заключали тупой спор, десять лет назад… все было по-другому… откуда?! Что… с нами происходит?!
— Двадцать, — выдаю холодно.
И неприятно. В груди что-то упорно отказывается затыкаться — ершится, шипит, брыкается. Я заставляю это что-то поутихнуть, хлебнув еще виски.
А Сема заметно расслабляется.
— Ох, ну… маловато как-то. У меня шестьдесят пять.
— Поздравляю.
Мне не нравится то, что я вижу, и дело не в проигрыше. Дело в том, как зажигаются его глаза, а я буквально чувствую волнами триумф. И тут тоже дело не в том, что он выиграл. В другом. Он уже считает бабки, которые получит, когда…
— Ты собираешься выкинуть нас из компании, правильно тебя понимаю? — задаю вопрос в лоб.
Алкоголь и злость повышает ставки. Сема бросает на меня взгляд, потом хмыкает со смешком.
— А это, сударь, уже не ваше дело. Что и как я буду делать со своей…
Да. Он именно это и сделает. Именно это!
Твою мать…
Вопрос тут, опять же, не в бабках. Поймите правильно. Как только это случится, наша дружба закончится. Тут же. И да, несмотря на то что мы когда-то договорились, что не будет никаких обид — они будут. Снова не из-за денег. А тебя будто… продали.
Вот и все…
Откуда-то со стороны раздается громкий, протяжный стон и глупый смех. Это звук не веселья, если что. О нет. Это предсмертная агония дружбы, которая вот-вот разобьется об алчность и порочность…
Как мы сюда попали вообще?!
— Ты же понимаешь, что это несерьезный спор? — говорю.
А у самого в груди сердце шпарит безумно!
Мои друзья — это моя семья. Другой у меня нет и не будет. Страшно остаться опять одному — наверно, это то, чего я на самом деле боюсь до безумия. Одиночества. Пусть уже не в обшарпанных стенах — пускай! Но быть может, оно внутри моего пентхауса станет еще хуже? По крайней мере, в моем селе была мать; и отец. От них всегда почти не было толку, но хотя бы что-то. Белый шум из ее криков, странные батины истории. Неважно. Не было тишины! В моих хоромах она меня задушит.
— В смысле?!
Сема нарушает неровный тон собственных мыслей, и я пару раз моргаю, а потом перевожу на него взгляд.
— В прямом. Андрей не участвует, а мы играем только втроем.
— Это откуда такое правило тупое?!
— Оно всегда было.
Просто ты, видимо, забыл, что когда-то мы в целом выступали единым фронтом. Да?..
Играем в гляделки. Почти минуту. И это война, если честно, борьба. Он против меня, я против него.
Нет никакого единого фронта. Уже как будто бы нет…
— Прикалываешься, — усмехается Сема, — Ты просто херней занимаешься. Зассал, когда понял, что не вывезешь?
— Ты действительно считаешь, что я не вывезу?
— Договор простой: трахнуть сто телок, которые у всех на слуху. Они все знают твою невесту…
— И что с того?
Повисает пауза. Улыбка Семы медленно сходит на нет — до него доходит, что я пытаюсь сделать. Выйти из игры. Аннулировать ее. И его это дико бесит. Вот-вот взорвется.
Не происходит сего действия лишь по одной причине. Внезапно вмешивается Андрей:
— Так как я выступаю рефери… есть предложение.
Мы переводим на него взгляд, но по-разному. Сема — резко и нервно. Я медленно и лениво. Мне неинтересно. Спор закончен.
Андрей усмехается перед глотком дорого шампанского. Он любит Кристал, хотя я упорно не понимаю почему. Если честно, дерьмо то еще. Как будто бьешь газированный шампунь, но это же «КРИСТА-А-АЛ!». Падайте ниц.
Хочется закатить глаза. Он тоже изменился. Ему нравится кичиться своим богатством, хотя… нет. Это в нем всегда было. Помню, как-то раз его отцу прилетело доской по башке, так ему начальство выписало премию, и я уж не знаю, что там такого произошло в нейронной связке его предка, но он расщедрился на крутой велик для сына. Самый классный на деревне! Ярко-красный, как сейчас перед глазами проносится — Андрюха и проносился. А я завидовал. По-страшному просто! И небелой завистью, отнюдь. Чернее ночи она была!
И даже не велику, как теперь мне кажется. Тому, что его папаша сподобился, а мой скорее удавился бы.
Вот так…
— Кирилл догонит Сему всего одной победой.
— Чего?! Я...
— Ты должен соблазнить и влюбить в себя твою убогую ассистентку.
Давлюсь.
В прямом смысле слова! Огненной водой! Мать ее!
Начинаю кашлять, резко подаюсь вперед. Они ржут.
— Ебанулся?! — шиплю яростно — Андрей жмет плечами.
— А чего? Как мне кажется, годно и достойно.
— Я — за! — кивает Сема, а от смеха аж хрюкает.
Мой взгляд тяжелеет еще сильнее.
— Этого не будет.
— Да брось. Пока ты доберешься до ее трусиков сквозь все эти уродливые юбки, она уже в тебя влюбится. Считай, одно дело и…
— Я сказал — этого не будет! — повышаю голос, обрывая все веселье.
Майя, конечно, не самая красивая женщина из всех, что, если честно, даже мягко сказано, но она… нормальная. И я должен… фу! Нет!
Морщусь. Меня дергает. Не уверен точно, от чего больше — оттого, что мне придется с ней спать. Или оттого, что я, лишь представив себе, как делаю это в угоду спора, покрываюсь липкой испариной отвращения… к самому факту своего существования? Не знаю точно.
Фыркаю.
— Короче, спор — туфта. Закрыли тему.
— Ни хрена мы не закрыли тему, дорогой… — начинает угрожающе Сема.
Но вот проблема. Я вообще не в настроении! Изначально в нем не был, а теперь еще и это…
Медленно перевожу на него взгляд, потом криво усмехаюсь и склоняю голову вбок.
— И что дальше? Договор юридически ничем не подкреплен, дорогой. Соси писю.
— Слышь, друг.
— Слышу. Друг. Что-то не устраивает?! Можешь забирать свою часть и проваливать на все четыре стороны — тебя никто не держит!
Сему аж подрывает изнутри. Я это вижу. Как на его лице одна негативная эмоция сменяет другую. Начиная с банальной ярости, заканчивая досадой от собственного бессилия. Действительно, у него нет козырей. Он не владеет контрольным пакетом акций. Они у меня. Вот и все.
— Ты… пошел ты на хуй!
Через мгновение он вскакивает, отшвырнув стакан. Потом долбит по стулу так, что тот переворачивается. Через мгновение выносит дверь с ноги и вот. Все.
Мы с Андреем остаемся одни.
Пиздец…
Я откидываюсь на диван обратно и плотно закрываю глаза. Кажется, я хотел уберечь последнее настоящее в моей жизни? Обойти скалы? Не напороться на рифы? Поздравляю, чувак. Ты обосрался громко и с фанфарами. Ту! Ту-ру-ду! Лох года, встречайте!
И под аккомпанемент злости и какой-то тупой боли в собственном пульсе, я стараюсь ухватиться за спокойствие. А оно тонет…
— Ты не бесись на него, — тихо говорит Андрей, помолчав еще пару мгновений.
— Он хотел вышвырнуть нас. Ты это понимаешь?
Бросаю взгляд на друга. Он хмыкает, снова цедит свое гребаное шампанское, а потом поворачивается ко мне лицом.
— Ты реально не знаешь, да?
Напрягаюсь.
— Не знаю… чего?
— Сема в жопе.
— В смысле?
— Мда… ты хоть иногда вылезал бы из-за своего компьютера, ага?
— Да в чем дело, блядь?!
— Он проигрался, Кирилл. Очень жестко.
— Насколько все плохо?
— Можно сказать, в пух и прах.
Твою мать…
Я знал, что у Семы проблемы с азартными играми, в частности, с покером. Знал! Но думал, что это осталось в прошлом. Оказалось, не осталось. Что угодно, но не это…
Придавливаю основания ладоней к глазам, нагибаюсь вперед и утробно рычу.
— Да какого ж… хуя! Почему он не сказал ничего?! Мы ему поможем!
— Долг у конкурнетов.
— У каких в жопу конкурентов?! По актерскому мастерству?!
— Нет, у Черного Лебедя.
Замираю и медленно разгибаюсь, а потом смотрю на Андрея. Он серьезен. Не шутит и не прикалываются.
Супер! Лучшая новость! Просто, сука, самая замечательная!
Черный лебедь — это прямой конкурент Вавилону. Им владеет мерзкий, мелочный типок в уродских очках. Матвеев. Сука та еще! Прощелыга и позер. Ненавижу его. Вечно пытается поставить подножки в плане каких-то закулисных манипуляций вместо того, чтобы что-то свое придумать! Чисто лох, привыкший выезжать за счет трепа, не за счет дела. Мажор и папинкин сынок — ублюдок! Проще говоря.
Думаю, теперь Андрей следит за тем, как на моем лице пробегают разные эмоции. Негативные. Начиная от ярости, заканчивая… да в целом, ей же.
Сука!
— Они хотят, чтобы Сема… прибрал к рукам Вавилон, — тихо говорит Андрей, — А потом развалил его, Кир.
— Он согласился?! — хриплю.
Андрей поджимает губы.
— А кто поднял тему со спором?
— Я его… уничтожу! Крыса вонючая! Это…
— Да стой! — он хватает меня за руку, стоит только порваться в сторону двери, — Остановись, блядь! Не пыли!
— Не пылить?!
— Если ты сейчас начнешь психовать и действовать на эмоциях, Вавилон все равно пострадает.
— В смысле?!
— Да в прямом, включи голову! Обычно в тебе один холод, откуда столько экспрессии?!
— Не каждый день узнаю, что мой лучший друг меня предает!
— Не думаю, что у него есть выбор. Матвеев…
— Ой, да завали! Имя это даже не произноси при мне!
Резко встаю и отхожу в сторону. Молчу. Дышу. Нужно успокоиться, Андрей прав. Эмоции только похерят все дело.
— Как давно ты знаешь? — тихо спрашиваю.
Не поворачиваюсь. Почему мне не сказал?! Оставляю при себе. Обвинять пока рано. Нужно осознать…
— Неделю назад узнал, думал, ты в курсе, поэтому пошел на эту тупость.
— Я…
Не поэтому.
Обида и боль снова пронзает душу.
Не поэтому…
Поворачиваюсь.
— И что?
— Что?
— К чему это разговор?
— Да… не знаю? Просто...не хотел молчать. Я не знаю!
— А что ты знаешь?
Почти минуту молчим, только смотрим друг на друга. Да, я спрашиваю твоего совета, потому что на самом деле… черт, я без понятия, что делать. Сема — не просто прощелыга, он мой брат. Даже сейчас…
Даже, сука, сейчас…
Андрей понимает все без объяснений. Откидывается на спинку дивана и кивает.
— Я бы на твоем месте выиграл спор. Это сохранит не только Вавилон, но и Сему.
— Правда?
— Ты его знаешь, Кир. Он совершает глупости, но потом будет о них жалеть.
— А мне должно быть дело?
— Решай сам, но это было бы логично. Выиграть его честно, а пока выигрываешь — подчистить его допуск.
— М?
— Спрятать все то, что можно вынести из Вавилона. На всякий случай. Потому что он вынесет тайны, это я тебе гарантирую, и компании хана. А потом и ему хана. Когда поуляжется с его эго, Сема себя сожрет с потрохами и впутается в более безумную историю. Да и Матвеев...он с него не слезет, ты же понимаешь...
Отворачиваюсь. Как бы горько ни было, стоит признать, в его словах есть доля истины. К сожалению, это так и есть.
Нужно подумать…
— Тебе, кажется, не было дело до Вавилона? — криво усмехаюсь в стену.
А Андрей тихо отвечает:
— Но мне есть дело до тебя. Ты же мой друг…
Катя
Сейчас
Я сижу и не шевелюсь, лишь смотрю на его напряженные плечи. Кирилл уперся в колени локтями, а пальцы вонзил в волосы.
Не стану спрашивать, согласился ли он. Все понятно… он согласился.
Все понятно…
— Я бы мог сказать, что поступил правильно, — раздается его тихий, хриплый голос, — И мне бы так этого хотелось, если бы ты только знала…
— Ты помогал другу.
С моих губ срывается хриплый шепот, но его сразу отбивает еще более хриплый, разломанный надвое смешок.
— Красивая ложь. Я ее вначале тоже себе говорил. Пока делал это… с Майей.
Ее имя ударяет в лоб.
Нет, прямо в грудь. Правда и осознание растекается по венам…
Вот кто она такая…
— Забавно, — невесело усмехается он, а потом отнимает руки от головы и сжимает их у губ, — Но, как и сказал Андрей, это было довольно просто. Влюбить ее в себя — не знаю почему… она видела и знала, кто я, но… при этом… она видела во мне что-то большее… о чем потом очень сильно пожалела.
— Она узнала, да?
Он молчит. Огонь в искусственном камине потрескивает — и всего этого много. И для меня, и для него.
Кирилл оборачивается и, прикрыв глаза, слегка кивает.
История стара, как мир, на самом-то деле. И она не первая, и она не последняя. Печальная лебединая песня…
Конечно, она не первая, и каждый хотя бы раз слышал нечто похожее. Я тоже не исключение, и мне всегда казалось, что, была б моя воля, убила на месте! И все! Ведь им нет прощения — всем этим напыщенным мужикам, которые, сука, спорят на женщину!
Однако…
Вот так забавно получается. Жизнь сталкивает меня нос к носу с таким мужчиной, и я, то ли забыв все на свете, то ли увидев нечто большее… чувствую совершенно другие вибрации.
Мне жаль.
Кирилл снова отворачивается, но того короткого взгляда хватило, чтобы я прочитала все в его глазах. Без понятия, самообман ли тут срабатывает? Нежелание признавать правду? Или действительно… все так, но я верю в последнее.
Ему безумно жаль. Он стыдится, ему сложно говорить, и он переживает. Очень глубоко. Как только может переживать человек свой отвратительный поступок…
Он переживает. Троекратно.
— Вначале я прикрывался тем, что хотел спасти своего друга, — продолжает хрипло, — От себя. От долгов… ведь я хорошо знал Матвеева, и я знал, что он его просто так не оставит. Без трусов оставит, загонит еще глубже — все было… сука, так очевидно…
— Ты…
— Но это было не все. Или никогда не было правдой вовсе, — чеканит он, а потом неожиданно резко поворачивается на меня и рычит, — Я боялся за Вавилон. Это правда, Катя! Он был плодом моей работы и тем, что я строил годами! Отдать его сраному придурку?! На блюдечке?! Да ни в жизни! И вот… истинная причина, почему я согласился. Хотел защитить свою блядскую компанию и вовлек в эту грязь человека, который вообще не заслуживал всего этого дерьма! Возомнил себя… гребаным Богом! Урод! И я все это сам заработал. По итогу-то, так и получается. Я сам во всем виноват. Все это…
— Тише…
Невыносимо.
Это слушать невыносимо! В нем столько злости на себя, столько отвращения, столько… боли, от которой рвет на части! Меня! И да. В этот момент абсолютно плевать, что я могу притворяться так, как хочу, чтобы видеть то, что хочу увидеть — плевать…
Я подаюсь вперед, закрываю ладошкой его губы, а когда Кирилл замирает, прижимаюсь лбом к его лбу. Не хочу, чтобы он видел мои слезы… не хочу! Чтобы думал, будто я делаю это из жалости, ведь плачу не поэтому. Нет!
Мне так жаль…
— Перестань, умоляю, — шепчу хрипло, — Просто… хватит.
Его сердце бешено колотится в груди. Попытки меня оттолкнуть — провалились.
— Я же понимаю, что ты делаешь. Зачем все это говоришь. Ты боишься…
Кирилл мягко перехватывает мою руку за запястье и отстраняет от своего лица.
Хриплый голос ударяет по нервам.
— Бояться нужно тебе. И бежать, Кать. Как можно быстрее… теперь ты знаешь. Я разрушаю все...
— Замолчи же ты, хватит меня гнать! — с губ срывается смешок.
Я открываю глаза и заглядываю в его.
А там… безумное количество страха и надежда… маленький, слабенький ее огонек.
Улыбаюсь.
— Я реально могу подумать, что ты этого хочешь.
— Чего? Чтобы ты ушла?
— Да.
— Я боюсь, что не буду стоить всех твоих усилий, а их будет много. Ты еще не раз услышишь то, что слышала на приеме. Сто первая жертва, весь этот блуд...он повторится. Снова и снова. И...
Секунду молчу, а потом произношу то, о чем уже очень долго думаю сама.
— А я стою твоих усилий?
— Ты?
— После того, что сделала?
Он мягко усмехается и чуть мотает головой.
— Ты никого не предала и…
— Ой ли.
— Кать…
— Да, ты поступил очень плохо. Я не буду скрывать, что… это отвратительно и низко. Мерзко. Гадко…
— Я понял.
Снова улыбаюсь. Чуть толкаю его в плечи, чтобы он вернулся на диван, а потом, не игнорируя тихое рычание Люмоса, забираюсь ему на колени.
Все. Глаза в глаза.
— Гав!
Люм недовольно фырчит, пытается залезть между нами, но Кир его слабо отталкивает.
— Нельзя.
Я улыбаюсь чуть шире и киваю.
— Да, малыш. Нельзя. Сегодня он мой…
— Кать…
— Ты поступил отвратительно, но ты сожалеешь об этом. Я вижу.
— Ты меня не слушала…
— Может быть, зато я наблюдала. Девочки мне кое-что о тебе рассказали… и Дана, Женя…
— Они мои подруги и…
— И это тоже о тебе очень многое говорит. Такие, как они, не стали бы дружить с мразью.
— Мило. Я им передам.
Его руки чуть сильнее сжимают мои бедра, а я нагло усмехаюсь и перехватываю его ладони вдруг. Прижимаю их к дивану. Да, глупо — он сможет вырваться в любое мгновение! Но Кирилл смотрит на меня, как на мечту. С широко распахнутыми глазами. И не смеет. Потому что с мечтой так нельзя — слишком много «сметь». Ей нужно только разрешать делать то, что она хочет.
Приближаюсь и шепчу ему в губы.
— Я тоже поступала отвратительно. Мы здесь оба с тобой не ангелы. Просто дело в позиции.
— В… позиции?
— Да. В твоей позиции стоял кто-то другой. В моей я сама. Так скажи мне, Кирилл Юрьевич. Что хуже? Предавать и спорить на кого-то… или на себя?
Он молчит. Только кадык дергается вверх и плавно опускается — а я усмехаюсь и снова упираюсь ему лбом в линию челюсти.
— Я видела людей, которые спорят на человека без сожаления и без совести. Я их слишком хорошо изучила, и, знаешь? Мне кажется, что они в какой-то момент даже получали удовольствие. Так бывает. Когда совесть атрофируется напрочь…
Поднимаю глаза и снова смотрю на него.
— Ты говоришь, что ты Дьявол. Что ты зло. Что от тебя нужно бежать, но… почему тогда я не вижу в тебе того же? Что в них было? В тебе этого вообще нет. А вот стыд и сожаления, печаль… у тебя бывает такой печальный взгляд, будто ты знаешь, что такое все горести этого мира… будто они живут внутри твоего сердца каждый день. И ты так стараешься… пытаешься исправить все, помогаешь кому-то… даже мне! Ты так помог мне… Там… на Патриках… я не знаю, что хотела сделать. Может быть, мне даже было плевать, если что-то действительно сделаю. Или что-то со мной произойдет. Или…
— Замолчи.
— Но это правда. Ты вытянул меня, Кирилл. Ты слушал мою тупую историю…
— Она не тупая.
— Тупая, если так подумать. Я ведь сама себя загнала в ловушку, мы оба это знаем.
— Ты любила его и…
— Не хочу о нем говорить. Ни о чем не хочу говорить и ничего не хочу анализировать. Я устала.
— Кать…
— Молчи. Я здесь. Я услышала твою историю, и на сегодня хватит.
— Это еще не все…
Я тихо усмехаюсь, прикрыв глаза, а потом тянусь к его губам и еле слышно парирую.
— На сегодня достаточно трепотни. Я здесь. И никуда не собираюсь уходить…