21. «Питомец. Часть II»

Катя

Я не знаю, сколько прошло времени. Механические шторы ни разу не открывались.

Устала.

Спать почти не получалось. Иногда до меня доносились тихие разговоры с первого этажа, а иногда я слышала смех.

Смех.

В этом доме он казался настолько же инородным, как женщина с шарами и широкой улыбкой на кладбище.

Стены давили.

Я забилась в угол, сжалась и смотрела в одну точку. Иногда усталость пересиливала, и я засыпала. Не думаю, что это длилось долго, потому что когда я снова приходила в себя, тело было похоже на кусок избитого мяса. Хотя меня не били. Если только мои мысли.

Страшно было постоянно. Иногда так сильно, что дрожали руки, а сердце словно вот-вот должно было остановиться. Тишина пугала; затишье грозило показать бурю столетия, какую еще никто не видел. Может быть, так оно и было — в своей жизни, пройдя через ад влюбленного до последней запятой сердца, я думала, что хуже уже не будет. Оказалось, бывает всегда.

Пару раз мне хотелось умереть. Очень-очень. Сбежать… было нереально. И страшно. Страх имеет свойство парализовать, и даже мысли о том, что Настя могла специально меня запугать, лишь на миг позволяли взять себя в руки и попробовать хотя бы подумать в сторону спасения.

Я смотрела на дверь, и снова начинало тошнить и трясти.

Настя приходила несколько раз. Она сидела в кресле и смотрела, как я ем. От меня ничего не скрывали — что было, если честно, тоже совсем невесело. Словно очередной ход в какой-то психологической экзекуции, которую я не могла понять. Но в любом случае это работало. Как если бы тебя похитили и показали лицо, четко давая понять: ты отсюда все равно никуда не денешься.

Накатывало отчаяние…

Я снова и снова представляла себе Золотова, потом его хищную улыбку и мерзкие губы, которые я не хочу. Формально меня никто, конечно, не трогал. Золотов ни разу не пришел, что было благом, конечно, но… и проклятием. Будто он специально ждет. Как с контролируемым оргазмом, чтобы в конце, когда ты себя отпустишь, это было по-настоящему мощно.

Мне стало казаться, будто я ничего не решаю — тогда стены давили еще сильнее.

Но!

Мое состояние, которое я ловила все эти долгие часы, ни в какое сравнение не идет с тем, что со мной было, когда дверь снова открылась.

— Ну вот и все. Твой вечер, — говорит Настя.

Я смотрю на нее и не понимаю. Слова такие простые, вроде как должна — нет, пустота. Не улавливаю. В голову будто набили пуха, как в тряпичную куклу.

Сижу. Подтянув колени к груди, подперев голову рукой. Смотрю на нее и надеюсь, что сейчас проснусь.

Так не может быть. Так не может! Сука! Быть! На самом деле! Так не бывает! Это все сюжет странных и очень жестоких драм про каких-нибудь женщин, которых похитил психопат и держит в комнате где-нибудь под землей. Но никак не про меня! Потому что на самом деле, всего этого не существует в принципе. Не может…

На глазах появляются слезы. Я кусаю губу до крови, мне больно, но все, чего я добилась — силуэт Насти расползается из-за гребаной соли.

Она хмыкает.

— Ты можешь устроить сцену. Я буду совсем не против понаблюдать за ней, это весьма неплохо. Весело, можно сказать.

Всхлипываю.

— Но потом я позову охранника, он затащит тебя в ванную, сдерет твои шмотки и помоет. Сам. Что ты выбираешь?

Это выбор без выбора, увы.

Это выбор без выбора.

***

Все происходило и нарастало слишком быстро. После душа меня встретил визажист и парикмахер. Они сделали укладку, потом макияж, а потом Настя выбрала мне платье.

Обычные действия, правда? Только в данных обстоятельствах они были окрашены особо жестоким цинизмом и грязью. Тебя как будто действительно намывают, как питомца. Лошадь. Чтобы предстала она перед хозяином в прекрасном виде.

И ты ничего не решаешь…

А я и не решала ничего. Ни укладки, ни макияж, ни уродливое платье с огромным вырезом на груди и юбкой, больше похожей на пояс. Потом пришел высоченный, лысый охранник с мордой «кирпичом», схватил меня за руку и потащил из дома.

Дорогу я узнала сразу. В клуб. Стало страшно, что меня выставят напоказ, но вокруг было тихо. Пусть внутрь меня вели через служебный вход, даже у главного никого не было.

Дальше коридоры. Я их тоже узнала, наверно, но больше на подсознании. У меня так сердце колотится, как, скорее всего, колотилось сердце у всех, кого вели на казнь.

В целом, меня туда и тащат. На аркане, быстро, четко. Ноги заплетаются, периодически я спотыкаюсь и почти падаю, но крепкая рука не дает. Поддерживает. Не ломает.

Меня заводят в гримерку, где никого нет. Зеркало, туалетный столик, косметика. Пахнет дешевыми духами, а дверь за спиной закрывается. Я вздрагиваю, а когда перевожу глаза на свое отражение, хочется взывать. Несмотря на весь стресс, я выгляжу слишком привлекательно. В платье, которое ничего не привлекает, еще и вульгарно, но только для себя самой. Для него, скорее всего, буду выглядеть замечательно. Прямиком из влажных снов.

— Если честно, я даже волнуюсь…

Вдруг раздается голос, от которого я подпрыгиваю и резко оборачиваю.

Разумеется, я сразу его узнаю. Голос, в смысле.

Золотов сидит в кресле, сложа ногу на ногу. Руки свободно раскинуты по подлокотникам, взгляд — хищный. Он медленно подносит к губам стакан с виски — конечно, это виски, — делает глоток, а потом вдруг говорит.

— Знаешь… я в детстве безумно любил историю.

Мне плевать.

— С особенным увлечением я изучал информацию про войны. Например, мне нравилось оружие. Стратегия — вообще стало вторым моим отражением. А еще мне хотелось понять… как маленькая страна смогла поставить на колени почти весь мир. Загадка, правда?

Мне плевать.

Золотов усмехается, снова делает глоток, а потом склоняет голову вбок.

— Мое увлечение не носило какой-то извращенный характер. Я гордился победой, которую считал своей. Все эти ужасы… меня тоже не вдохновляли. Я просто был ребенком.

Зачем ты это говоришь?! Мне насрать!!!

Роняю брови на глаза. Пауза затягивается, и я, пожалуй, должна была бы что-то сказать? Он ведь явно чего-то от меня ждет. Чего?! Что ты хочешь услышать? Кроме «пошел ты»!

— Думаешь, я к тебе начну испытывать сочувствие? — шепчу тихо, — Или проникнусь симпатией?

Взгляд Золотова тяжелеет.

— А разве тебе не нравится весь этот около душевный треп? Или просто Ермолаев настолько богат, что его треп слушать тебе интересно, а мой не вызывает отклика?

Охренеть.

Серьезно?!

Мне хочется прыснуть со смеха. Вот что? Считаешь, что он меня смог заинтересовать так?

— Хочешь быть на него похожим?

— Осторожней.

— Разберись, Золотов, в тезисах. Я то ли падка на деньги, то ли на душевные разговоры. Вместе это обычно не встречается.

— Вот и я о том же.

Он издает смешок, а потом плавно встает.

Черт.

Может быть, мне стоило бы заткнуться и использовать не этот рефлекс. Не бей. Замри. Да… лучше было бы притвориться мертвой, а не кусать.

Когда он подходит, я четко понимаю, что не вывезу драки. Это было глупо.

Прикусываю губу и опускаю глаза.

Черт-черт-черт!

— Ты боишься меня? — тихо спрашивает он.

Заткнись…

Я молчу. Прикрыв глаза, молчу. И даже удается удержаться и не отскочить, как ошпаренной, в сторону, когда он касается моего плеча.

Пальцы внезапно сильно вонзаются в кожу, а потом он резко тянет меня на себя. Гадкие губы делают это. Вонзаются в поцелуе, каждую секунду которого я хочу умереть.

Упираю руки в грудь, пытаюсь вырваться, но капкан похож на сталь. Я не могу пошевелиться. Ничего не могу против, даже когда его ладони сжимают мои ягодицы и буквально вбивают в себя.

Господи…

Нет-нет-нет…

Задыхаюсь. От отвращения, от боли, от отвратительной беспомощности! Ты не человек. Ты ничего не решаешь. Ты — ничтожество, у которого все забрали. Прическа? Макияж? Одежда? Свобода.

Ты — ничего не стоишь…

Так же резко, как все началось, все прекращается. Золотов упирается мне в голову своей. Дышит тяжело и часто. Говорить о том, что я ощущаю его стояк боком… не хочется, но я ощущаю.

Кожа горит.

В тех местах, где он меня касался, появляются волдыри. Их хочется содрать. Вместе с кожей в целом.

— Понимаешь ли ты, как тебе повезло?

— Пожалуйста… отпусти меня, Даня. Что ты творишь?..

— Думаю, нет, — усмехается он, снова сжимая мои ягодицы, — Ты могла попасть в лапы настоящих садистов. Они могли бы затолкать тебя в какой-нибудь… не знаю, бункер? Ты бы жила с несколькими десятками похожих на тебя телок. Спала бы на грязном полу. Тебя морили бы голодом, обкалывали наркотой до состояния, когда ты не узнаешь непросто… кого-то там, себя саму. Тебя бы били, истязали, унижали. Насиловали. Может быть, по десять? Двадцать? Тридцать мужиков в день. Ты бы…

— Зачем ты мне это рассказываешь?! — выдыхаю, от страха вонзившись в свои ребра до синяков, — Заткнись, я не хочу…

— Потому что я был с тобой добр. Я был с тобой… нежен и заботлив. Ты живешь в моем доме, в моей спальне, а не в подвале обоссаном. Ешь, спишь и пьешь хорошую еду. И к тебе не приходило ни одного мужика. Не то что десять или двадцать. Разве нет?

— Это… по-твоему, доброта?! Ты меня похитил…

— И что? У тебя все хорошо, дорогая. А может стать очень плохо. Представь себе только на мгновение… вдруг что-то похожее существует не в параллельной вселенной, не «где-то» там, а здесь. Рядом с тобой…

Я медленно отстраняюсь, а он мне позволяет. Улыбка на губах становится безумной.

— Мне нравится, как ты сопротивляешься, но это может надоесть. Если ты сорвешь сегодняшний вечер, это точно мне надоест. И вдруг… не знаю, я захочу, чтобы тебя разорвали на части? Такое место подошло бы очень хорошо. Ты не находишь?

Меня парализует. Угроза, сказанная тихим, спокойным, даже лилейным голосом, выглядит, как самая настоящая война. Он не шутит. Не шутит…

Золотов приближается и касается моих губ, но не углубляет поцелуй. Это не ради поцелуя вообще. Он просто ставит клеймо и свое на меня право.

Я ведь не дергаюсь…

Я настолько испугана, что не могу себя заставить. В этот момент мне кажется, что, может быть, и плевать? На гордость? Настя… возможно, она права. Я ничего не смогу сделать с тем, что происходит вокруг меня. Нет влияния, нет козырей. Ничего нет. Даже свободы…

— Хорошая девочка, — усмехается он, — Помни. Ты отныне моя собственность. Ровно до тех пор, пока я не решу обратное.

Сейчас

— Катя, — звучит предупреждающий голос.

Даня сидит в клубе своего отца, как царь. На троне.

Вокруг него его пажи: члены команды, мои бывшие подруги. Дамир. Он не смотрит на меня, уставился в пол. Или на свои сцепленные в замок ладони.

Золотова повело. Мне кажется, триумф свернул ему башню, и его немного размазало по стулу. Улыбается блаженно, с ленцой. Вот бы запустить микрофон ему в башку, но…

Это не вариант.

Я касаюсь пальцами холодного металла. Снова думаю об остром углу в гримерке, но пока набираю в грудь побольше воздуха и собираюсь дать первую ноту.

Это снова выбор без выбора. Он это знает, я это знаю… и все это знают.

У меня не осталось выбора — меня всего лишили. Отняли.

Отняли… вероломно и жестоко. Сыграв на самых глубоких клавишах моей души, у меня просто все забрали…

Крак! И все.

Я буквально слышу этот тонкий, тихий звук, с которым что-то внутри меня… ломается.