22. «Watch me detonate»

Катя

Микрофон жжет пальцы, софиты — сетчатку, а взгляды, которые я на себе ощущаю… душу. Кое-как удается разглядеть. Все те лица, которые для меня похожи на уродливые, искаженные маски с зубами и клыками. Я их помню, и я их знаю. Они здесь. Снова здесь.

Но главное — это он. Дамир, в которого, похоже, я все равно немного продолжала верить. После всего… его образ, того улыбчивого, веселого парня… он очень многое смог перекрыть. Любви не осталось, близости тоже, но… он ведь действительно был моим лучшим другом.

Дамир на меня не смотрит. Он сидит, широко расставив ноги, и смотрит в пол. Или в свои ладони, сцепленные в замок. Мне плевать. Кажется, наше прошлое достойно лишь того, чтобы он не оценивал меня сейчас. Не наслаждался. На этом все.

Черт…

Я прикрываю глаза, и так хочется разрыдаться, но… единственное, что у меня осталось — это гордость. Упрямая и сильная гордость, а еще немного здравого смысла, который включился слишком поздно.

Непростительно поздно.

Ни за что нельзя показывать своих слез! Как там Настя сказала? Это щелка в твоей броне, через которую тебя точно смогут разрушить. Я не позволю им себя разрушить! Да, что-то внутри меня треснуло — я слышала этот звук: крак! — но не сломалось. Все-таки не сломалось… не до конца.

Когда я стану такой, как она — бледной тенью, пустой оболочкой, живой мертвечиной, твою мать! — вот тогда это будет означать, что меня сломали.

Но я не позволю.

Он не отнимет у меня мою свободу. Даже если для этого придется сдохнуть — я не позволю забрать свою свободу! И не стану его гребаным питомцем!

Лучше сдохнуть…

Мне кажется, что нет ничего страшнее зверя, который понимает, что это его последние мгновения на свете. Он в последний раз вздыхает, смотрит на небо, последний раз чувствует дуновения свежего воздуха…

Конечно, я всего этого не чувствую, но вспоминаю. Маму, свое счастливое детство, потом своих новых друзей. И Кирилла…

Жаль, что так получилось, а я все равно ему благодарна. Так давно не чувствовать тепла — можно и замерзнуть насовсем! Но он не позволил мне замерзнуть.

Жаль, что я не нашла в себе силы и не рассказала, не объяснила свой поступок. И дело не только в том, что ложь, как кривая и неправильная тропинка, привела меня на дно. Дело в том, что… сейчас я бы поступила иначе, потому что хотела бы поступить правильно и посмотреть, что случилось бы дальше? Как бы мы развивались? К чему бы пришли? Я бы вышла за него замуж? У нас были бы дети? Если бы я не потянула то маленькое, только-только зародившееся на дно первой… все это могло бы стать нашим будущим? Про нас?

Улыбки, теплые касания… его объятия, глупые шутки…

Все это могло бы стать чем-то большим? Той самой прочной связью, которая не рвется под влиянием всех в мире катаклизмов?..Я бы могла стать его любимой? Настоящей. Проверенной временем, а не под действием гормонов в моменте?

И это правда.

Я не боюсь этой правды сейчас, перед лицом вечности. Наши отношения только зародились, но… наверно, они могли бы стать теми, о которых я всегда мечтала.

Семьей.

Они бы могли стать семьей…

— There was a time when men were kind… — шепчу в микрофон.

Другой песни мне не приходит на ум. Только ее. Отверженные — великий мюзикл, который сейчас мне очень подходит.

Я смотрю на Золотова.

Потому что не будет так, как ты решил. Я не стану твоей собственностью, а тем более питомцем. Лучше сдохнуть, чем так.

— И ты не похож на него, — транслирую взглядом, — Никогда не будешь похожим. Ни за что на свете. Несмотря ни на что. Ты — не он. Можешь пытаться разрушить мой мир сколько угодно. Можешь шептать змеей на ухо свою извращенную правду об этой жизнь. Только я не поверю. Ты — ничтожество.

Золотов растекся на кресле, но пока я продвигаюсь по песне и смотрю на него так, его триумфальный, рассеянный от привкуса мнимой победы, взгляд становится тяжелее. Он понимает? Мне плевать.

Я смотрю на Дамира. Эти строчки очень хорошо тебе подходят, малыш. Они для тебя.

— Тебе мне тоже есть что сказать. Я верила тебе. Тогда, сейчас… я верила в тебя. Думала, что ты заблудился и ошибся, потому что не слишком умный просто, но вот незадача. Ты просто трус, а это гораздо хуже. И я тебя ненавижу. За то, что ты обещал мне семью, детей и всю жизнь пополам делить, а по итогу — вот что мы имеем. Заманил меня в ловушку, теперь сидишь передо мной и знаешь, что будет дальше. Но тебе плевать. Точнее, слишком страшно пойти против своей влиятельной подружки. Пожалуйста. Это тоже твое право, живи с этим.

Я не уверена до конца, но сказанное взглядом Золотову, возможно, так и останется загадкой. А Дамир ее разгадал.

Вижу это по тому, как сжимаются его пальцы. По мышце на щеке, что сжимается и разжимается так, словно она сошла с ума. Между нами расстояние, а софиты продолжают быть слишком яркими, но я, клянусь, вижу в его глазах застывшую боль и слезы.

Мне было бы жалко тебя — да? — но это больше не работает. Ты убил остатки того светлого, что во мне к тебе осталось. Я тебя больше не уважаю, и я тебя ненавижу. Может быть, даже больше чем этого урода.

Живи с этим.

Говорят, уходить нужно громко и с фанфарами. На пике. Думаю, что это мое самое яркое выступление…

Я поднимаю глаза к потолку, сжимая свои предплечья до боли. И голос мой рвется. От слез и от дикого напряжения по их сдерживанию. Я все еще не собираюсь перед вами рыдать…

Но такова жизнь. Селяви.

Я замолкаю. Музыка тоже. Опускаю глаза на Золотова, а он сжимает свой стакан до белых пальцев — злится. Не понравился мой манифест? Что поделаешь.

— Ты не эту песню должна была петь, — наконец-то рычит он.

И действительно, не эту. Мне принесли список «допустимых» произведений, которые я должна была бы исполнить. Увы и ах. Так жаль…

Открываю рот, чтобы посоветовать ему место, куда он может засунуть свой список, но вдруг…

Двери резко распахиваются.

Я тут же перевожу взгляд на них. Вся «солянка» из придворных шутов Золотова — тоже. И он. Оборачивается.

Но время уже замерло.

Дует прохладный ветер, загоняя внутрь закрытого на «эксклюзивную» вечеринку зала.

Софиты, которые всего мгновение назад жги — резко остывают. Сердце замирает. Дыхание тоже. По телу пробегает огромная волна горячих мурашек, а весь мир сужается до одной-единственной фигуры.

Темной, высокой. Большой, как планета. Целой, как весь мир.

И светлой…

Он говорит о себе, что он — зло наивысшего порядка, но… для меня его фигура светится в этой отвратительной, мерзкой темноте.

Кирилл медленно поднимает глаза.

А у меня с моих падают первые слезы.

Броня трескается — крак! И осыпается к ногам, потому что больше страха нет. Я не боюсь показать свою слабость и не боюсь, что меня по ней обязательно ударят.

Вот что он делает. Вот какую власть он имеет.

Шаг.

Второй.

Третий.

Тишина. Только его шаги отражаются от стен, и здесь словно никого не осталось в принципе. Лишь он.

Кирилл подходит к сцене вплотную. Руки засунуты в карманы шерстяных брюк, ловят солнечный зайчик золотыми часами на запястье.

Я смотрю на него и не отрываюсь. Страшно… что его здесь на самом деле нет.

— Ты мне снишься? — шепчу хрипло.

Уголок его губ чуть вздрагивает.

— Тогда это был бы очень плохой сон, — отвечает он тихо.

А потом протягивает мне руку.

Я не думаю. Я тут же делаю на него шаг и вкладываю свою ладонь в его. Кожа теплая, нежная. Заботливая.

Кирилл бережно тянет меня на себя, подхватывает под колени и поднимает, чтобы через мгновение поставить рядом с собой.

Думаю, от стресса меня где-то переклинило, потому что… когда я оказываюсь рядом, складывается впечатление, будто я попала в кокон. Воображение дорисовывает образ огромных, черных крыльев — как у Дьявола, Сатаны, Люцифера. Самого прекрасного ангела.

Они меня обнимают.

И они меня защищают, пряча в кокон ото всего мира. Кирилл нежно касается моей щеки. Он ничего не говорит, но взглядом спрашивает. Будто знает, что я пойму:

— Он тебя касался?

Я отвечаю тоже взглядом. И тоже знаю, что он поймет.

— Нет.

— Все нормально?

— Теперь да.

Этот хрупкий, но такой интимный момент разбивается внезапно. Ножки стула хрустят по полу, а дальше голос… от которого у меня напрягается каждая мышца.

— Кирилл Юрьевич? Добрый вечер… — Золотов улыбается.

Хотя я слышу нервные нотки, которые он старается маскировать.

Взгляд Кирилл в ту же секунду меняется. Он темнеет — тучи сгущаются.

Молча, мой Воланд снимает со своих плеч пиджак и одевает его на меня. На щеках у него играют желваки. Движения обычно спокойные и плавные, становятся по хищному опасными и рваными.

Золотов издает смешок и делает шаг в нашу сторону.

— Я рад, что вы приехали послушать выступления моей певицы, — Кирилл замирает.

Резко.

Удар.

Раскат грома над кроваво-красным озером…

— …и вы можете ее послушать, но… если вы хотите ее забрать, у вас ничего не получится.

Пальцы Кирилла на моих плечах напрягаются и подрагивают. Он смотрит в пол, его нос дергается, когда верхняя губа прыгает вверх.

Мое сердце начинает биться чаще. Страх снова поднимается, но он другой. Я не боюсь за себя… скорее, за них всех. Потому что воздух медленно заваривается в крутой кипяток, и до взрыва осталось всего пару секунд…

— Либо Катюша будет должна мне крупную неустойку. Двести миллионов…

Что?!

Резко расширяю глаза и вздрагиваю, бросив взгляд за спину Кирилла. Золотов стоит с какими-то бумагами и ухмыляется. Его глаза будто говорят:

— Ты же не думала, что это будет так просто? Что я не подстрахуюсь?! Или рассчитываешь, что он заплатит? Ха! Конечно. Разумеется, заплатит. Будто на свете нет других дырок, а твоя и гроша ломаного не стоит.

— Она подписала контракт…

Кирилл издает смешок и шумно выдыхает. Зал снова погружается в тишину, и я ощущаю, как все они превращаются в один сплошной нерв.

Как искрится все вокруг.

Как дрожит, повинуясь всего одному человеку здесь, и это не Золотов.

Кирилл медленно оборачивается. Его голос звучит тихо, но настолько опасно, что перехватывает дыхание…

— Хочешь двести миллионов, Золотов?

В глазах у Золотова страх. Иррациональный, но очень-очень объемный. Конечно. Кирилл разительно отличается от твоей команды, мой дорогой. И от глупой девчонки, которую легко напугать.

Попробуй его — получится? Сомневаюсь.

— Если… вы хотите ее забрать, но… — Золотов натягивает на побелевшее лицо улыбку и выдает, — Я могу сделать для вас исключение и позволить навестить ее…

Это было зря.

Порой лучше не трогать некоторые вещи. Например, пусть и метафорические кольца, потому что, может статься, так, что это кольцо от гранаты, взрыв которой ты не вывезешь.

И ты не вывезешь, Золотов, но ты ее вырвал.

Кирилл стоит спокойно еще одно мгновение, а потом резко подскакивает к Золотову и бьет его в лицо с такой силой, что тот падает назад с грохотом. Настя резко вскакивает и начинает визжать. Кажется, кто-то еще встает — я слышу в отдалении, как ножки уже других стульев скрипят по деревянному паркету, но… смотрю лишь на Золотова. Он фонтаном выплевывает кровь, которая заливает его лицо. Кирилл медленно наступает.

— Стой на месте! — рычит кто-то.

Я поднимаю глаза. Мара стоит в проходе ближе к двери, а я ее даже не заметила. Она была тут с самого начала? Неважно.

Господи, неважно…

В ее маленьких, тоненьких ручках пистолет с красивым узором в виде цветов. Прямо на стволе. И да, она выглядит так, будто оружие использовать умеет. И готова. В любой момент.

Команда Золотова замирает, кто-то поднимает руки вверх. Никто не попытается помочь своему предводителю, даже если ему очень нужна помощь. Кроме Насти.

Она срывается со своего места и летит в сторону Кирилла, но тот четким движением перехватывает ее за запястья и отталкивает от себя с такой силой, что она летит на пол.

Золотов издает сдавленный смешок:

— Бьешь женщин?

Кирилл издает хриплый смешок, а потом садится на него сверху и жестко хватает за грудки, поднимая над полом.

— Ты тронул мою, я твою. Все честно.

Удар.

Голова Золотова с гулким стуком опускается на пол. Запах крови поднимается выше.

Кирилл снова поднимает Золотова, плавно отводит руку в сторону, сжимает кулак медленно, а потом шепчет.

— И мне насрать.

Еще один удар.

Жесткая сила, концентрация. Безумие…

— За нее я вас всех убью. Вне зависимости от пола.

Третий удар.

Золотов что-то нечленораздельно мычит, хватаясь за локти Кирилла и оставляя на белой рубашке кровавые разводы. От его лица не осталось ничего — одна кровь.

Кровь-кровь-кровь. Ее так много…

Кирилл заносит руку снова. Тут нет никаких эмоций — так может показаться, ведь каждое движение его почти спокойное, с привкусом густой предрешенности. Но на самом деле, в тихом омуте его четкости бурли не просто ярость. Там что-то большее. Что-то, что не имеет словесного эквивалента.

Я понимаю, что это была не шутка. Он вполне способен убить его. Прямо сейчас. Голыми руками, но… я не хочу этого! Я не хочу… чтобы он брал на себя… последствия! Нет!

Скидывать оцепенение и подбегаю к Кириллу. Обнимаю его со спины, повиснув на шее. Шепчу.

— Кирилл… Кирилл, остановись. Пожалуйста. Не надо. Пожалуйста!!!

Занесенный кулак висит над головой Золотова. Думаю, он потерял сознание.

— Остановись… умоляю…

Слезы жгут мои щеки, но еще больше душу. Голос дрожит.

— Остановись…

Ты не должен этого делать, потому что потом ты себя не простишь. Остановись…

Мне кажется, что он меня не слышит. Я перехватываю его лицо, ласково обнимая ладонями щеки, поворачиваю голову на себя. В его глазах — да. Густая, объемная и всепоглощающая тьма. Фокуса нет. Что-то больше ярости застилает здравый смысл, и он тяжело, часто, сухо дышит.

— Вернись ко мне, — шепчу что-то глупое.

А он вдруг моргает. Смотрит мне в глаза уже более осознанно, злится. Не знаю, на кого сильнее: на ситуацию или на меня? Или не на меня? Слишком много чувств, и я теряюсь, зато Кирилл опускает руку.

Кажется, мне удалось минимизировать последствия от взрыва.

Резким движением он встает, потом поворачивает меня к себе лицом, и через мгновение я оказываюсь на его плече. А еще через одно раздается оглушающий треск, который больше не является чем-то выдуманным. Это действительно происходит.

Кирилл хрипло усмехается и рычит.

— Поиграй теперь в футбол, мразь!

Я опускаю глаза. Нога Золотова неестественно вывернута под до блеска начищенной туфлей.

А мы уходим. Кирилл чеканит быстрый шаг следом за Марой. Почти сразу мы оказываемся рядом с абсолютно черной, спортивной машиной. Еще быстрее я ложусь на заднее сидение. Хлопает дверь. Открывается другая, затем третья — в салон садится сначала Кирилл, потом Мара. Синхронный хлопок. И резкий старт. Машина сдает назад, разворачивается на скорости и вылетает на ночную трассу. Куда? Не знаю. И мне плевать.

Повисла тишина с остатками того чувства, которое я не знаю, как описать. Тяжелая энергетика искрит, но меня обнимает его запах и его пиджак.

Я не боюсь.

Закутываюсь в него поглубже, а потом наконец-то закрываю глаза. Меня утягивает в сон. Или я теряю сознание? Неважно. Я просто не борюсь больше.

Я наконец-то могу отдохнуть…