Глава 17

Сижу на холодном, кожаном кресле в центре комнаты. Меня вертят, крутят, словно манекен в витрине. Руки чужие, холодные, пахнущие дорогими кремами, лезут в волосы, к лицу, к шее. Щиплют, мажут, расчёсывают, поправляют. А мне всё равно. Я не чувствую ничего. Как будто меня здесь нет. Только оболочка. Липкая пустота внутри растекается всё шире, заполняет каждую клеточку, не оставляя места даже для злости.

Парикмахер что-то ворчит. Говорит, что мои волосы "сложно укладывать", что-то там о их длине. А мне плевать. Хоть побрей меня наголо, какая разница? Стилист отрывается от своего айпада и суёт указательный палец в мою сторону, указывая, где "неправильно". Ещё одна попытка превратить меня в куклу. Даже не человека, а вещь. Вещь, которой можно похвастаться, выставить напоказ.

На мгновение бросаю взгляд в зеркало. Ошибка. Смотрю на себя и едва узнаю. Эти накрашенные глаза, эта идеально подчёркнутая линия скул, эти губы, обрисованные так, будто меня собираются продать с аукциона… Это не я. Это чёртова пародия на меня.

"Хочу стереть эту грёбаную краску с лица", — мысль ударяет, как электрический разряд. Но я сижу. Без движения. Даже эта маленькая революция во мне быстро глохнет. Слишком поздно сопротивляться.

Стилист, суетливо заправляя за ухо выбившуюся прядь, говорит что-то о платье. О, платье! Вот что окончательно добивает. Его приносят, разложив на вешалке, как шедевр искусства. Белоснежное, сверкающее, с глубоким вырезом на груди, с высокими разрезами до бедра. Оно кричит "смотри на меня", "хотеть меня".

Надеваю его, чувствуя себя невестой не свадьбы, а какого-то театра абсурда. Вырезы обнажают кожу, которая кажется оголённой до самой души. Хочется прикрыться руками, сбежать, спрятаться, но некуда. Никто не спрашивает, хочу ли я это носить. Это платье — символ. Символ того, что я здесь лишь ради чужих планов, ради чужих амбиций.

— Хорошо, — наконец выдыхает визажист, отступая на шаг назад, чтобы оценить свою работу. В её глазах читается удовлетворение, как будто она довела до совершенства очередной проект. А я? Я просто часть декораций, живая статуя.

Они уходят. Оставляют меня одну. В комнате становится слишком тихо, и эта тишина режет по нервам. Оборачиваюсь к зеркалу. Хочется отвернуться, но не могу. Смотрю на своё отражение, и меня охватывает тошнота. Это не я. Чужая. Фальшивая. Тот взгляд, что смотрит на меня из зеркала, пустой, мёртвый. Даже страх куда-то ушёл. Осталась только эта липкая, давящая пустота.

Беру край платья, провожу пальцами по мягкой ткани. Настолько роскошное, что становится противно. Кажется, что этот шёлк сейчас сожмётся и обовьёт меня, задушит. Это не наряд для человека. Это обёртка для товара. Для куклы.

В дверь стучат. Громко, резко, как будто я могу убежать.

— Время, — грубо бросает один из охранников за дверью.

Глубокий вдох. Я поднимаюсь на трясущихся ногах. Каблуки предательски скользят по гладкому полу, но я выхожу из комнаты. Дыхание сбивается, сердце глухо долбит в груди. А я иду, как на плаху.

Огромный зал. Золотой, сияющий. Слишком сияющий, чтобы не вызывать отвращение. В каждом углу – кричащая роскошь. Люстры, сверкающие, как бриллианты, заливают всё таким ослепительным светом, что глаза режет. В зеркалах отражаются бесконечные ряды столов, переливающиеся хрустальные бокалы, золоченые тарелки. Глянец повсюду. Аж дышать трудно.

Меня подталкивают в спину, заставляя двигаться дальше по мягкому ковру. Красный, как кровь. Слишком насыщенный, слишком кричащий. Да я бы сама шла, зачем эти руки на мне? Оглядываюсь. Молчаливый охранник даже не смотрит в глаза, только сжимает плечо, будто я сейчас сорвусь с места и побегу. Глупо. Отсюда не сбежать.

Всё внутри меня кричит. Каждое моё движение сковано, натянуто. Я не гость здесь. Не участница. Я вещь. Вещь, которую заставили быть здесь, чтобы добавить очередной штрих в их идеально выстроенный спектакль.

Люди повсюду. Гости в дорогих костюмах и платьях, сверкающих, как само это проклятое золото на стенах. Шумно. Кто-то смеётся, кто-то чокается бокалами с шампанским, кто-то оживлённо обсуждает жениха и невесту. Эти фальшивые улыбки, эти напыщенные движения – будто я попала в мир фарфоровых кукол. Только вместо фарфора – пластик. Лживый, мерзкий пластик.

Останавливаюсь. Просто не могу сделать следующий шаг. Вокруг всё так пышно, что у меня аж подкашиваются ноги. И не от красоты. Нет. От ужаса. От гнетущего ощущения, что этот мир – не мой. И никогда им не будет.

— Идём, — раздаётся над ухом сухой голос охранника. Его рука сильнее давит на моё плечо. Я пытаюсь откинуть её, но он только крепче сжимает пальцы.

Делаю шаг. Потом ещё один. Кажется, что пол под ногами плавится. Как будто под этим ковром кипящая лава, и я тону в ней с каждым шагом. Не хочу видеть, но смотрю. Вижу.

Вот она, Милана. Невеста. В центре зала, вся в белом. Платье на ней настолько изысканное, что кажется не просто дорогим, а каким-то… непристойным. Оно облегает каждую её линию, подчёркивает её высокомерие, её идеальность. Волосы собраны в безупречную укладку, а на губах эта вечная улыбка. Фальшивая. Ледяная. Идеальная.

Она делает шаг навстречу Лютому, и все глаза устремлены на них. Гости смеются, аплодируют. "Какая пара!" — кто-то шепчет громко. Да пошли вы все. У меня сжимается грудь так сильно, что трудно вдохнуть.

Лютый стоит рядом с ней, высокий, опасный, чёртова скала. Его костюм идеально сидит. Глаза стальные, неподвижные. Он смотрит на неё, но не улыбается. Не показывает ни единой эмоции. На секунду мне кажется, что он чужой и здесь. Что этот спектакль достал и его. Но потом он берёт её за руку. И я больше не могу смотреть. Чёрт бы их всех побрал. Каждый шаг отзывается тупой болью в груди. Я не должна здесь быть. Мне не место на этом празднике лжи.

Отец мелькает где-то в стороне, но даже не смотрит на меня. Его лицо каменное, суровое. Он оживляется только когда к нему подлетает кто-то из гостей. Улыбается, хлопает по плечам, говорит что-то громкое и весёлое. Он доволен. Это его день. Его торжество. Голову поворачивать не хочу, но взгляд сам цепляется за то, чего я не хотела видеть.

Милана. Рука на плече Лютого. Тонкие пальцы скользят вниз, к его груди, потом к животу. Она наклоняется ближе, что-то говорит ему на ухо. Смеётся. Её лицо горит желанием. Противно смотреть. А он… Он не отталкивает её. Он не говорит ни слова. Просто стоит, как чёртов монумент, и позволяет ей делать всё это.

Горло сдавливает. Дышать становится совсем невозможно. Чувствую, как злость поднимается где-то из глубины. Не просто злость. Отвращение. Ненависть.

Я отворачиваюсь. Больше не могу это видеть. Эта свадьба, этот спектакль, эта чёртова игра — всё это словно яд, который капает мне на душу. Хочу убежать, спрятаться, исчезнуть.

Милана в центре зала. Она сияет, будто алмаз, отполированный до безупречности. Это её день. Её триумф. На неё смотрят десятки глаз, восхищённых, завистливых, обожающих. Она купается в этом внимании, как кошка в солнечных лучах. Её платье — белоснежное, сшитое из шёлка и блёсток, — сверкает при каждом движении. Каждый шаг её каблуков по этому чёртову красному ковру отдаётся у меня в висках.

Улыбка Миланы ослепительна. Но я вижу, что за ней скрывается. Я знаю её слишком хорошо. Это не счастье. Это хищная, ядовитая ухмылка. Всё в её взгляде кричит: «Смотри, сестрёнка. Я победила. Теперь я — королева».

Моя грудь сжимается от боли, пока я наблюдаю, как она поворачивается ко мне. Её глаза быстро пробегаются по моей фигуре. Сверкающие, холодные, как лезвие ножа. Слишком долгий взгляд на моё платье, слишком заметный. Она сканирует меня, как хищник свою добычу. А потом её уголки губ поднимаются в едва заметной усмешке. Такой, что кровь стынет в жилах.

Когда она проходит мимо, её платье шуршит, как шелест шкуры ядовитой змеи. Она наклоняется ближе, так, чтобы никто, кроме меня, не услышал.

— Видишь, у каждого здесь свое место, — шепчет она с ложной заботой в голосе. Её слова обжигают, как кислота, разъедая каждую клетку моей души. — Не перепутай его.

Я замираю. Внутри всё взрывается. Словно кто-то натянул струну, и она резко оборвалась. Эти слова... они больнее, чем любой удар. Злость, обида и бессилие сплетаются в тугой узел где-то глубоко внутри.

— Сука, — вырывается шёпотом. Но она уже не слушает. Она уходит, покачивая бедрами, с этой своей мерзкой, напускной уверенностью, что весь мир лежит у её ног.

Стою, как вкопанная. Всё внутри кипит, но я не могу ни двинуться, ни ответить. Она права. Я здесь — ничто. Пустое место. Ненужный кусок мебели, который случайно затесался на её идеально выстроенный спектакль.

Гости кружат вокруг неё, как мотыльки вокруг огня. Милана смеётся, кокетничает, кладёт руки на плечи Лютого, шепчет ему что-то на ухо. Её смех раздаётся громко, противно, как царапанье по стеклу.

Мне становится физически плохо. Грудь сжимает, как в тисках. Меня подташнивает от их вида. Отвращение поднимается горькой волной. Они улыбаются друг другу, как будто я – пустое место. Как будто меня здесь вообще нет. Лютый... Как он может? После всего, что было? Или это тоже часть его чёртовой игры? Меня трясёт. Я отворачиваюсь, больше не могу смотреть на этот фарс.

Её слова всё ещё звенят в моей голове: «Не перепутай своё место». С каждым шагом я чувствую, как что-то внутри меня ломается.

Отец, как всегда, идеален в своей роли. Великий Волков. Стоит в центре этого бала уродов, улыбается своей дьявольской улыбкой, ослепляет всех своим обаянием. Каждый его жест — отточенный, каждый взгляд — как выстрел в цель. Он обнимает гостей, шутит, смеётся, раздаёт тосты, будто это его царство, а он здесь — король.

Я смотрю на него и ощущаю, как в груди что-то давит. Он весь такой грандиозный, мощный, но я-то знаю. Я знаю, какая он гниль изнутри.

Он даже не взглянул на меня. Ни разу. Его глаза прошли мимо, как будто я просто предмет интерьера. Чёртова ваза, которая здесь стоит, потому что так надо, а не потому что кто-то хочет её видеть.

Я стою с бокалом шампанского, но даже не пробую пить. Горло сжимает так, что кажется, будто воздух не проходит. Хочу кричать. Разорвать это дерьмовое равнодушие, этот холод.

Он проходит мимо меня снова. Близко. Так близко, что я чувствую его запах — смесь дорогого одеколона и сигар. В прошлом он мне казался... тёплым. Безопасным. Когда-то давно, в другой жизни. Когда я ещё верила, что он может быть отцом. Отец, продавший свою дочь за долги! Но сейчас... его взгляд скользит по залу, не замечая меня. Он улыбается кому-то вдалеке, и у меня в голове вспыхивает мысль: а видит ли он меня вообще? Или я уже просто тень? Призрак, который ему больше не нужен?

Кажется, что сердце разрывается. Но не из-за того, что я хочу его любви. Нет. Это не любовь. Это предательство. Это холодная пустота там, где должно быть что-то тёплое, человеческое. Я смотрю на его спину, когда он уходит к гостям, и меня накрывает волна горькой ярости. Челюсти сжимаются до боли, ногти впиваются в ладони. Этот человек — мой отец. Мой чёртов отец. И я для него — никто. Просто ошибка. Лишний груз, от которого он готов был избавиться без малейшего сожаления.

Но отец… Его спина всё ещё видна в толпе. Он смеётся. Громко. Искренне? Да хрен там. Он всё это играет. Актер чёртов. На этом спектакле его маска держится крепче всего. К горлу подкатывает ком. Слёзы жгут глаза, но я не позволю себе расплакаться. Не здесь. Не перед всеми этими лицемерами, которые сделают вид, что ничего не заметили. Ухожу в угол, подальше от всей этой лжи. Сжимаю бокал так крепко, что пальцы немеют. Смотрю на блеск хрусталя и думаю: а что, если швырнуть этот бокал в стену? На весь этот чёртов зал? Пусть увидят, каково это — быть невидимой.

Меня усадили за самый дальний стол, почти у чёрта на куличках, подальше от главных гостей. Где-то в углу, куда даже свет от этих дьявольски блестящих люстр едва доходит. Охрана стоит неподалёку. У каждого на лице выражение такое, будто я им чем-то обязана, хотя меня сюда тащили, как чёртову собаку. Даже взгляды не поднимают — смотрят поверх моей головы. Никто даже не смотрит в мою сторону. Люди проходят мимо, как будто меня вообще не существует. Воздух вокруг становится таким густым и вязким, что я почти задыхаюсь.

Руки дрожат. Я смотрю на бокал перед собой. Он высокий, из тонкого стекла, сверкает, будто издевательски. Тянусь к нему, но пальцы будто не слушаются. Дрожь в руках такая, что кажется, я просто разолью это чёртово шампанское на скатерть, если возьму его. Чувствую себя кретинкой. Жалкой, униженной. Даже глоток не могу сделать.

И тут... этот взгляд.

Я чувствую его даже раньше, чем поднимаю голову. В груди сжимается всё. Сердце будто ударяется о рёбра. Мгновенный укол. Я смотрю вверх и встречаю его глаза. Лютый.

Он смотрит на меня. Секунда, две, кажется, что время остановилось. Его лицо — каменное. Ни единой эмоции, ни улыбки, ни сарказма. Ничего. Только глаза.

Завораживающие. Глубокие. Стальные.

Его взгляд прожигает меня насквозь. Это не просто взгляд — это заявка. Напоминание. "Ты моя." Не нужно слов, чтобы это услышать. Я отворачиваюсь резко, как будто его глаза обожгли. Как будто внутри меня что-то загорелось. Дышу через силу, грудь будто сжата стальными тисками. Руки опять дрожат, как у наркомана в ломке.

Как, чёрт побери, он это делает? Почему один его взгляд заставляет меня терять почву под ногами?

Смотрю в стол, пытаюсь выровнять дыхание. Но внутри всё клокочет. Злость, обида, унижение. Этот взгляд был не просто взглядом. Это был приказ. Даже без слов он чётко дал понять, что всё вокруг — его. И я тоже. Меня передёргивает. Хочется сорвать эту маску с его лица, хочется закричать, чтобы он перестал контролировать каждую мою мысль, каждое движение. Но я просто сижу. Сижу и ощущаю, как сжимаюсь в комок. Не могу ни есть, ни пить. Ни дышать, ни думать. Всё внутри орёт: "Беги!" Только вот куда? Шум вокруг приглушён, как будто я в вакууме. Люди смеются, бокалы звенят, музыка играет, но всё это доносится до меня издалека.